воздухе висел кисловатый запах дешевых чернил и пыльного, сухого пергамента, передо мной лежали десятки торговых сводок, донесений моих разведчиков и отчётов о доходах с разных концов континента. Я провел мозолистым пальцем по шершавой бумаге, чувствуя, как внутри, где-то под ребрами, начинает ворочаться холодная ярость.
На первый взгляд, дела в этом мире шли лучше некуда. Десятилетиями на континенте не случалось ничего страшнее мелких пограничных стычек, которые регулировались быстрее, чем остывала кровь после схватки с приграничной швалью. Никаких обезумевших Темных Властелинов, сжигающих города, никаких кровавых диктаторов. Правители на приемах фальшиво улыбались друг другу, а торговые караваны безостановочно курсировали по вымощенным трактам. Сплошная идиллия!
Но стоило мне включить элементарную математику и посмотреть на цифры глазами землянина, как всё переворачивалось с ног на голову.
Я вчитался в столбцы цифр, морщась от отвращения. Заработная плата среднего подмастерья или ремесленника в крупных городах упала до жалких десяти золотых в год, а ведь еще недавно, до начала скрытой монополизации, они получали около тридцати. Доход рухнул втрое, а вот цены на базовые инструменты, расходники и тягловый скот ползли вверх, пробивая все мыслимые потолки.
Это были классические ножницы: за сырье, продукты животноводства и ручной труд перекупщики платили сущие копейки, а готовый товар сбывали простому люду втридорога. Жаба душила даже меня, хотя я давно перестал считать медяки.
Деревни, когда-то полные жизни, теперь едва сводили концы с концами, превращаясь в пустые оболочки. Отчаявшиеся люди бежали в мегаполисы, но находили там лишь засилье преступности и откровенное рабство, пусть и юридически прикрытое контрактами долгового найма. Средний класс стирали ластиком.
И самое гениальное во всей этой дьявольской схеме, что никто из пострадавших не мог назвать конкретного имени врага. Простые работяги скрежетали зубами, проклиная несправедливую жизнь и абстрактную судьбу. Естественно, они винили неэффективных магистратов, слабых баронов и зажравшихся королей, и в чем-то были правы. А местные правители извивались как ужи на раскаленной сковородке.
Одни, погрязнув в финансовых трудностях, продавали остатки чести, других плотно держали за горло с помощью шантажа, а третьи, самые лицемерные мрази, радостно встраивались в эту пищевую цепочку, набивая собственные бездонные сундуки за счет откатов.
Я откинулся на скрипнувшую спинку кожаного кресла, слушая, как тихо гудит магический светильник под потолком.
До боли знакомая картина по моей прошлой жизни на Земле: мир, который медленно, методично и абсолютно легально душат в петле финансовой монополии. Великий консорциум выстроил идеальную паутину.
— Это даже не инфляция, — тихо произнес я вслух. Мой голос в полумраке пустого кабинета прозвучал сухо и жестко. — Это не стихийное бедствие, а просчитанная поломка в экономике, которую кто-то очень грамотно использует под маской всеобщей стабильности.
Они выкачивали из континента саму жизнь, превращая миллионы людей в бесправную массу без голоса и выбора. Но главная проблема заключалась в том, что рано или поздно метастазы этой раковой опухоли добрались бы до моих границ, до моего дома, до моих жен и моих детей, которые сейчас спали в безопасности.
Я не для того проливал кровь в этом мире, не для того ломал хребты чудовищам и тиранам и выгрызал свое право на жизнь, чтобы позволить каким-то зажравшимся торгашам из тени диктовать мне условия.
Пора наконец встряхнуть этот застоявшийся гадюшник. Тишина закончилась, лавина должна сойти, и я с удовольствием стану тем камнем, который обрушит её им на головы.
Первый настоящий обвал начался в Железном Холме — небольшом шахтёрском городке Минорама, где Консорциум годами держал за горло рудники, скупщиков и местный магистрат.
В мои ноздри настойчиво лез запах гари — едкий, густой, отдающий палёной древесиной, ламповым маслом и чем-то неуловимо мерзким. Я стоял на отвале пустой породы над главной улицей и смотрел вниз, на город, охваченный пока ещё управляемым хаосом. Слово «управляемым» приходилось повторять про себя особенно настойчиво.
На площади перед местной Конторой собралось не меньше тысячи человек. Шахтёры с кирками, вдовы в выцветших платках, ремесленники, извозчики, подростки с камнями в руках. Над толпой плавали десятки наших листовок. Люди передавали их из рук в руки, тыкали грязными пальцами в списки фамилий и всё чаще поглядывали на запертое здание Конторы.
Три дня назад эти люди ещё проклинали судьбу, налоги и жадных перекупщиков. Теперь у их бед появилось конкретное имя.
И конкретный адрес.
Сначала Харалдар, затем и Минорам открыто объявили войну теневой империи Малина. Несколько честных магистратов, которым наши агенты передали копии бухгалтерских книг, решились на аресты. Шестерёнки государственной машины провернулись со скрипом, и простой люд наконец получил подтверждение: то, о чём кричали наши глашатаи, не выдумка беглых преступников.
Правда оказалась искрой. А Железный Холм десятилетиями складывали из сухого хвороста.
— Северный переулок перекрыт, — доложил Корвин, поднявшись ко мне по осыпающемуся склону. На его доспехах осела серая каменная пыль. — Шип развернула лекарей у часовни. Магистратские стражники держат задний двор Конторы, но на площадь выходить боятся. Говорят, толпа их разорвёт вместе с управляющими.
— И не без оснований, — ответил я.
По сведениям Ирен, начальник городской стражи получал от Консорциума двести золотых в год и за эти деньги возвращал беглых должников владельцам шахт. Половина его людей знала, что творится. Остальные предпочитали не задавать вопросов.
Я посмотрел на Корвина.
— Напомни всем приказ. Оружие против горожан не применять, пока нет прямой угрозы жизни. Поджигателей брать первыми. Конторских служащих, которые сложат оружие, передавать магистрату. Архивы, казну и долговые расписки — под охрану. Если толпа полезет внутрь, оттесняйте щитами.
— Они нас за это не поблагодарят.
— Мы пришли не за благодарностью. Мне нужны живые свидетели и целые книги. Мёртвый управляющий ничего не расскажет, а сожжённая бухгалтерия не выведет нас на его хозяев.
Корвин коротко кивнул и поспешил обратно. Внизу взревела толпа. Кто-то ударил киркой по запертой двери Конторы, за ним второй, третий. Дубовые створки задрожали, но выдержали.
— Ломай!
— Они наших детей в долги записали!
— Жги конторских крыс!
От этого рева по спине прошёл холодок. Тысяча разъярённых людей сильнее почти любого отряда, пока движется в одну сторону. Но у толпы нет командира, она не различает цель и случайного прохожего, не думает об отходе и не считает потери. Стоит направлению сбиться — и оружием становятся не кирки, а чужой страх.
На краю зрения мелькнуло движение.
Мужчина в замызганной шахтёрской куртке проталкивался вдоль стены соседней пекарни. Он ничем не отличался от остальных: копоть на лице, рваный рукав, сутулая спина. Только сапоги оказались слишком
