империю для этих «варваров», хотя подобная мера предосторожности лишила правительство большой части таможенных сборов от морской торговли.
Въезд иностранцев-частных лиц был запрещен, жестко контролировалось прибытие купцов и дипломатов.
Караванная торговля с Россией через монгольские степи строго регламентировалась. Была ограничена внешняя торговля через Макао. С 1725 г. в этот порт ежегодно могло заходить только 25 иностранных кораблей, а с 1732 г. был установлен контроль за каждым таким судном. Ограничения нарастали как в морской, так и в сухопутной торговле. Наконец, в 1757 г. была запрещена иностранная торговля во всех портах, кроме Гуанчжоу. Таким образом, корпорация гунхан становилась монополистом в этой области. Даже в Гуанчжоу европейцам не разрешалось селиться в пределах городской черты. Им запрещалось изучать китайский язык. Тех китайцев, которые обучали ему «заморских варваров», казнили. Запрещалось переселяться на прибрежные острова и распахивать там целину; нарушителей возвращали на материк, а их дома сжигали. В 1787 г. было специально запрещено заселение островов у побережья Чжэцзяна.
Этим завершился длительный процесс «закрытия» Китая. Политика изоляции (хайцзинь) стала важной причиной технического, экономического и культурного отставания Китая от Запада и создала своего рода «китайскую стену» между Цинской империей и быстро развивавшимися странами Европы. Постепенно слабели также и оборонные возможности Срединной империи, хотя это обнаружилось только в середине XIX в.
Если эйфория от могущества привела Хунли во внешней политике к завершению изоляции Цинской империи, то во внутренней политике ощущение всесилия породило ужесточение «литературной инквизиции» — ее апогей с кострами и казнями. Стали более строгими прежние интеллектуальные запреты. Произведения, содержавшие «крамолу», подлежали полному или частичному уничтожению. Во втором случае из них изымались опасные главы или части. С 1774 по 1784 г. полному запрету подверглось более 2,3 тыс. книг, а частичному — 343. В 1774–1782 гг. 24 раза разжигали костры, в которых было сожжено 14 тыс. книг. Запрещенные издания под страхом тяжких наказаний отбирали у населения и уничтожали. Те, кто все же продолжал их хранить, а тем более тайно переиздавать, предавались смертной казни. Кроме того, в правление Хунли составлялись огромные списки книг, «не заслуживающих внимания», но не подлежащих сожжению. Занесенные в них произведения не рекомендовалось изучать, издавать, использовать при преподавании.
Власти и специальный штат чиновников-цензоров особенно рьяно выискивали и уничтожали неофициальные труды по истории, составленные по инициативе частных лиц и часто содержавшие антиманьчжурские высказывания. По приказу Хунли изымалась и сжигалась бытовая художественная проза — романы, новеллы и повести реалистического направления.
Такие произведения объявлялись «непристойными». Вместо них населению навязывались «сельские собеседования» (сянъюэ). С целью повышения их значимости Хунли трижды издавал специальные указы.
В правление Хунли еще более жестокими стали судебные процессы над литераторами. Поэтов казнили за строки, содержавшие антицинские намеки и иносказания, их карали ссылкой за написание грустных стихов, что интерпретировалось как грусть в связи с падением Мин. Всего состоялось несколько сот «литературных» процессов, те или иные произведения были запрещены. Со времен Сюанье до 1772 г. было организовано 12 больших «литературных» судебных разбирательств. При помощи такого рода «письменных судилищ» уничтожались целые семьи шэньши, подпавших под подозрение в нелояльности. В период правления Хунли «письменные судилища» продолжались почти два десятилетия (70-е и 80-е годы). Это был апогей «литературной инквизиции» периода Цяньлун. Карательные акции Хунли, этого «просвещенного монарха», нанесли огромный урон науке и культуре Китая.
Одновременно Хунли предоставил широкое поле деятельности нескольким тысячам китайских ученых и шэньши, усилиями которых создавались новые энциклопедии, составлялись дополнения к энциклопедиям предшествовавших эпох. Крайне важная для культурного наследия, эта гигантская деятельность сопровождалась все теми же цензурными и фальсификаторскими сокращениями, подчисткой и переиначиванием неугодных династии Цин мест в текстах и верноподданническим освещением исторических событий. Составители, авторы и редакторы особо фальсифицировали события конца династии Мин, периода Крестьянской войны 1628–1647 гг., истории маньчжурских племен, их вторжения и захвата Китая.
Прогрессивные мысли и просветительские идеи преследовались, проникновение европейской науки и культуры ограничилось лишь любительскими занятиями самого Сюанье. Из сложного и противоречивого наследия средневековой китайской культуры династия Цин заимствовала все самое консервативное. В Цинской империи процветали догматизм, преклонение перед древностью, начетничество, суеверия, боязнь всего нового. Искусственно укреплялись шовинизм, идея совершенства китайской культуры, погоня за формой, строгая регламентация всех сторон жизни и схоластика. Наиболее ярко это отразилось в произведениях и принципах ортодоксальной Тунчэнской группировки, или школы литераторов, сложившейся в г. Тунчэн (провинция Аньхуэй) в середине и во второй половине XVIII в.
Жесточайший контроль над наукой и литературой заставлял шэньши и ученых уходить от проблем действительности в мир прошлого, т. е. в исторические исследования (критический анализ древних текстов, их комментирование и исправление ошибок). На этой основе возникла известная «источниковедческая школа» во главе с Дай Чжэнем, Цуй Шу и Цзяо Сюнем. Знаменем ортодоксальной поэзии стала «теория духа и рифмы», трактовавшая литературное творчество как нечто мистическое и недоступное простым смертным.
Все это, естественно, влияло и на систему подготовки и отбора кандидатов в сословие шэньши. При Хунли деградация традиционной экзаменационной системы (каоцзюй) достигла предела. До 1757 г. от предшествующих периодов Тан, Сун и Мин еще сохранялись кое-какие остатки требований к будущим шэньши и чиновникам в практических вопросах их будущей административной деятельности. С 1757 г. эти критерии профессионализма были отброшены. Темы экзаменационных сочинений полностью состояли из цитат классиков конфуцианской литературы. От экзаменующихся требовалось схоластическое эссе в форме «восьмичленного сочинения» на одну из тем комментариев к конфуцианским канонам, трактуемым в духе школы Чжу Си. Полностью победили догматизм, начетничество и крайняя оторванность от практических нужд будущей служебной карьеры. Многолетняя подготовка к такого рода экзаменам с большим успехом могла быть заменена протекцией, связями, взятками экзаменаторам. Быстро распространялась практика покупки ученой степени, т. е. получения ее без экзаменов. В 1745 г. более четверти вновь назначенных уездных начальников купили ученую степень, а общее число чиновников, купивших степень, немногим уступало получившим ее после сдачи экзаменов.
По сравнению со своими предшественниками Хунли более широко привлекал преданную завоевателям бюрократию из числа китайцев к делам высших эшелонов власти. Так, в Цзюньцзичу с 1732 по 1796 г. китайцы составили уже 37 % его членов, 56 % приходилось на долю маньчжуров, а 7 % были монголами. В эти же годы китайцы составляли почти 43 % всех военных губернаторов провинций (сюньфу). К началу XIX в. китайцы-чиновники уже решительно преобладали в государственном аппарате.
Западные походы и территориальные захваты 50-х годов резко усилили мироустроительные претензии Хунли. Следуя во всем примеру своего деда Сюанье, он претендовал на реноме не только образцового конфуцианского правителя, но и прославленного воителя. Поразительные успехи 50-х годов породили у Хунли представление о цинской армии как о всепобеждающей силе. А это, в
