было видно, да и поговорить ни с кем толком не получалось. Так что большую часть времени ты просто танцевал сам по себе… Люди уходили в собственный мир, безумно танцуя в каком-то трансе и забыв обо всем на свете. Но в то же время к тебе могли подойти парни со словами: „Да, все путем, дружище!! Улыбнись! Улыбнись!“ — и обнять тебя».
Будучи выходцем из богемной части гей-тусовки, Мур привык к подобному открытому проявлению чувств. Но в клубе «Шум» (Shoom) он столкнулся с «совершенно другим менталитетом… Все эти жители пригородов — не хочу показаться снобом, — как будто приняли экстази и раскрепощались впервые в жизни. Их словно внезапно выпустили из коробки, в которой держали взаперти, и они только-только начинали свыкаться с мыслью, что, знаешь, „я мужик, но могу обнять своего друга“, и все в таком духе». Поведенческие паттерны и экспрессивность гей-культуры благодаря экстази проникали в телесность гетеросексуальных парней из рабочего класса.
Нацеленный скорее на коллективное безумие, чем на позирование, клуб «Шум» (Shoom) послужил коконом для рейв-культуры, поскольку рейв в его чистой популистской форме является полной противоположностью клубу. В то же время клуб «Шум» (Shoom) был именно клубом, даже в большей степени, чем большинство ночных заведений Сохо, поскольку в нем действовала членская система. А фейсконтроль Дженни Рэмплинг был не менее строгим, чем в «Студии 54»; по мере того как слухи о клубе «Шум» (Shoom) расходились и люди стекались туда, чтобы разузнать, что к чему, она быстро снискала репутацию «главной стервы», которая могла развернуть на входе тех, кто еще пару недель назад спокойно проходил внутрь. «Субботний вечер в Fitness Centre, и к одиннадцати часам сотня или больше человек буквально штурмуют вход, чтобы прорваться внутрь, — вспоминает Луиза Грей. — Контролировать этот вход было титанически трудно… Она замечала тех, кого хотела впустить, и их буквально протаскивали сквозь толпу, словно задом наперед сквозь колючий кустарник».
Философия клуба «Шум» (Shoom) строилась на любви, мире и единстве, всеобщей терпимости и лозунге «мы все равны». Она должна была стать похоронным звоном по снобской элитарности клубной индустрии, однако крылось глубокое противоречие в том, что доступ к атмосфере клуба «Шум» (Shoom) ограничивался лишь первоначальным кругом посвященных и их гостями, плюс парой мелких знаменитостей вроде Пэтси Кензит и Пола Рутерфорда из Frankie Goes To Hollywood. Будучи одним из многих, кого Дженни «развернула» на входе, я прекрасно помню это чувство разочарования: не верьте хайпу, это обычный клуб Вест-Энда, ничем не лучше остальных.
С другой стороны, сплоченная семейная атмосфера клуба «Шум» (Shoom) зависела от того, удастся ли сдерживать наплыв заинтригованных неофитов, не говоря уже о хулиганах. «Они действительно продвигали всю эту тему с любовью, счастьем и единением, искренне в нее верили, — говорит Мур. — Дженни многие поливали грязью… но я восхищаюсь ею за то, что она делала то, что считала правильным. Хорошо, конечно, когда все вокруг такие любвеобильные, но есть определенные люди, которых ты просто не хочешь видеть в своем клубе, потому что иначе этой атмосферы не добиться».
Тех, кто входил в этот круг, угощали фруктовым льдом, фруктами, раздавали им значки и прочие сувениры. «Как-то раз мы с Марком Муром решили выскочить за кофе и бейглами на Брик-Лейн, — вспоминает Грей. — Дженни дала нам полсотни фунтов, чтобы мы купили около пятисот бейглов. Мы приехали туда часа в четыре утра и сказали: „Пожалуйста, дайте нам 500 бейглов“. Нас приняли за сумасшедших! Нам набили ими мешки для мусора, мы притащили их обратно в клуб «Шум» (Shoom), и Рэмплинги ходили и раздавали эти бейглы». Члены клуба также получали информационный бюллетень клуба «Шум» (Shoom), текст в котором был набран заглавными буквами, а многие заголовки нарисованы от руки. Внутри были беглые обзоры пластинок и грубо нарисованные комиксы (например, «Смайлики» — нарисованные из палочек человечки, парень и девушка, которые бродили по Лондону, распространяя флюиды любви, мира и тепла), а также отзывы тусовщиков: «Позволь проявиться своему чистому внутреннему "я", и только тогда ты по-настоящему зашумишь!»; «Казалось, я живу во сне».
Революция в действии
Демократичный посыл балеарской философии не мог долго оставаться уделом лишь немногих избранных. Весной 1988 года Окенфолд вывел ее на новый уровень, запустив по понедельникам вечеринки Spectrum в клубе Heaven, вмещавшем две тысячи человек, прямо за углом от того места, где раньше проходил The Future. «Все говорили нам, что нельзя устраивать клубные вечеринки по понедельникам. Но мы договорились с руководством Heaven: пока мы выходим в ноль, все нормально. Через две недели мы задолжали двенадцать штук. На третью неделю нас уже собирались прикрыть, но мы вышли в ноль. И с тех пор всё только росло и расширялось».
Атмосфера была еще более безумной в клубе The Trip, который в июне 1988 года открыл Ники Холлоуэй. Вместо расслабленного, залитого солнцем балеарского вайба музыка здесь представляла собой бескомпромиссный эсид-хаус. Место проведения — театр The Astoria в самом сердце лондонского Вест-Энда — знаменовало выход сцены из тени прямо в фокус общественного внимания. Когда в три часа ночи The Trip закрывался, тусовщики толпой вываливали на Чаринг-Кросс-Роуд, перекрывая движение и продолжая вечеринку прямо на проезжей части. «Потом приезжала полиция, — вспоминает Марк Мур, — и они врубали сирены. Все облепляли полицейский фургон, скандировали „эси-и-ид!“ — боевой клич 1988 года — и танцевали под звуки сирены. Полицейские ума приложить не могли, как на это реагировать, это было в духе: „Что за херня тут вообще творится?!“» После этого все дружно отправлялись на муниципальную многоуровневую парковку возле YMCA на Бедфорд-стрит, где танцевали вокруг своих машин под хаус, гремящий из автомобильных стереосистем.
Из-за устаревших британских законов о лицензировании клубов ночное безумие обрывалось слишком рано. Одним из результатов этого стало зарождение чилаут-культуры. «В чилауте было круто то, что именно тогда ты звал к себе домой совершенно незнакомых людей и заводил новых друзей», — вспоминает Мур. Если хотелось продолжать танцевать всю ночь напролет, приходилось искать нелегальные вечеринки на складах или нелицензированные афтепати-клубы вроде легендарного RIP на Клинк-стрит.
RIP был детищем Пола Стоуна и Лу Вукович, которых связывали как творческие, так и романтические отношения. Он занимался организацией даб- и регги-вечеринок в Портсмуте, она была идеалисткой и в прошлом анархо-панком. Стоун привлек команду диджеев в лице Кида Бэтчелора, «Эвила» Эдди Ричардса и Mr C, которые до этого заправляли Fantasy — одним из первых чисто хаус-клубов Лондона. Первая вечеринка RIP прошла в апреле
