поколенческий характер: это был усталый цинизм ветеранов сцены, внезапно оказавшихся в окружении новоявленных тусовщиков, переживавших свой первый прилив экстазийного восторга. «Уже на том этапе, — вспоминает Хиллз конец 1988 года, — люди поговаривали: "Экстази уже не тот, что раньше". Такие ребята, как Терри Фарли, жаловались: "Клубы теперь забиты одними малолетками". Все штампы, которые вы слышите из года в год с тех самых пор, были озвучены уже тогда!» Но, как признает даже поклонник
Boy’s Own Бэрри Эшуорт: «Всё то, что делали эти кислотные теды, сами сторонники Boy’s Own вытворяли еще пару месяцев назад».
Внезапно эсид-хаус объявили вчерашним днем; писком моды стали чикагский дип-хаус и гараж из Нью-Джерси. Непристойной сочли не только саму кислотную музыку, но и весь этот «безбашенный» настрой, который переняли и утрировали «кислотные теды». В одном из информационных бюллетеней клуба «Шум» (Shoom) к разухабистой пацанской публике обращались с мольбой: «Пожалуйста, не снимайте футболки»; Эшуорт вспоминает, как ему самому приходилось ходить по собственному клубу со словами: «Чувак, надень верх обратно!» Луиза Грей признает: «Мы были настроены довольно высокомерно по отношению к подросткам, которые внезапно хлынули на сцену, глотая таблетки горстями и расхаживая с перекошенными лицами». Помимо «кислотных тедов», другим уничижительным прозвищем, которое завсегдатаи клуба «Шум» (Shoom) дали новоприбывшим, было «лиловые верблюды»: лиловый цвет тогда был популярен среди любителей кроссовок, а «верблюдами» этих объевшихся экстази подростков прозвали за то, как яростно они жевали жвачку, высунув язык.
К концу 1988 года наметилось возвращение к стилю — реакция против «неоновых воинов», превративших балеарский антистиль (своеобразный гибрид эстетики хулиганов и хиппи) в обязательную униформу. «Я помню первую вечеринку Brainstorm осенью 88-го, — рассказывает Mr C. — Еще подумал тогда: "Здесь нет никаких кислотных тедов, неона почти не видно". Все были одеты в свои лучшие шмотки. После лета 88-го подход к одежде явно вышел на новый уровень, люди начали брать себя в руки».
Вопреки риторике «Лета любви и единения», о котором все твердили лишь на словах, не прошло и года с момента зарождения сцены, как в ней началось расслоение. С одной стороны стояла первоначальная балеарская тусовка с её камерными клубами и мягкой эклектикой; с другой — хардкорные кислотные фрики, толпами валившие на складские вечеринки, флаеры которых обещали: «никакого балеарика, только чистое психоделическое дерьмо». До определенной степени реакция балеарцев против якобы «стадного чувства» кислотных тедов была понятна: если клубы, прежде полные знакомых «Лиц» (в понимании субкультуры модов), вдруг заполнялись толпами шумных незнакомцев, эти люди неизбежно казались безликой, лишенной индивидуальности серой массой. Но это также был ответ на сдвиг в расстановке сил: «субкультурный капитал» балеарцев (если использовать формулировку теоретика Сары Торнтон) внезапно стал достоянием широкой публики. Созданный ими комплекс звуков, жестов, ритуалов и одежды превратился в ходовую монету, изрядно потускневшую и опошленную. В панике балеарцы начали отступать от тех популистских позиций, которые изначально определяли их бунт против клубов Уэст-Энда. Это отступление в конце концов привело их обратно к строгому фейсконтролю, дорогой дизайнерской одежде и кокаину вместо экстази.
Дурдом, дурдом, крыша едет
Тем не менее многие из более опытных, старых тусовщиков тоже находились в плачевном состоянии. «Было видно, как люди откровенно злоупотребляют, — вспоминает Mr C. — Семь-восемь таблеток в пятницу, десять в субботу и еще полдюжины в воскресенье». Удивительно, но, учитывая недостаток знаний о препарате и необходимости избегать обезвоживания, в 1988 году смертей от экстази почти не было; физический вред ограничивался потерей веса и перманентной легкой простудой, которая у многих длилась все лето. Большинство пострадавших в 1988 году были людьми с разрушенной психикой. По мере того как росла их толерантность к экстази, а дозы увеличивались, некоторые начинали испытывать типичные симптомы длительного и чрезмерного употребления наркотиков: перепады настроения, паранойю, ощущение жути. «Были люди, которых мучили кошмары, а их нервная система была полностью уничтожена», — рассказывает Mr C. Кое-кто пережил нервный срыв.
«Как-то в пятницу в клубе Mud к нам подошла девчонка, которая была настолько невменяемой, что не могла связать и двух слов, — вспоминает Грей. — Она просто напевала короткий рефрен: „Спектрум! Понедельник! На таблетке весь день!“ — потому что приближались государственные праздники, и в Spectrum намечалась дневная вечеринка на весь день». Эту девушку — довольно известную на сцене фигуру — в конце концов «нашли блуждающей по улицам в ночной рубашке неподалеку от её дома, и всё закончилось тем, что её положили в психушку». Марк Мур рассказывает: «Теперь её бросает в дрожь при одном упоминании хаус-музыки. Она говорит: „Это была не я, меня там никогда не было“. Сейчас она увлеклась эсид-джазом».
Другие просто не хотели останавливаться, несмотря на первые тревожные звоночки вокруг них. «В той начальной фазе приема экстази удовольствие настолько неожиданное, что ты просто продолжаешь это делать», — говорит Джек Бэррон, рок-журналист, охваченный лихорадкой эсид-хауса. Его роман с наркотиком достиг апогея, когда он «принял тридцать восемь таблеток экстази за неделю… Я был полностью убежден, что существует параллельная вселенная, которая приходит к нам во снах и в которой мы все летаем… Грани между сном и реальностью… ну, её просто не существовало. Я бы не стал это рекомендовать». Удивительно, но после этих семи ночей безумия он не сломался окончательно, а «просто продолжал в том же духе».
Безумие Мотор-Сити
Несмотря на весь витающий в воздухе идеализм и энергию, порожденные экстази, от той эпохи сохранилось удивительно мало художественных свидетельств. Если не считать Boy’s Own, сцена в режиме реального времени почти никак не документировалась в фэнзинах. Люди были слишком заняты тем, что веселились. И все же это был творческий период, как утверждает Грей, «в том, что касалось сиюминутных вещей — дизайна, футболок, флаеров. В 1988 году проходила Олимпиада, и спустя считаные часы после дисквалификации Бена Джонсона за допинг появилась футболка с изображением пересекающего финишную черту Джонсона и надписью: „Закинься как надо, приятель!“. Что все мы сочли чертовски остроумным!»
Отечественному хаусу тоже потребовалось время, чтобы заявить о себе. Первые попытки британцев подступиться к этой чернокожей американской музыке были подражательными, и зачастую весьма посредственными. Трек «We Call It Acieeed» проекта D-Mob в ноябре 1988 года добрался до третьего места в чартах, став чем-то вроде эсид-хаус-аналога песни Билла Хейли «Rock Around the Clock»: говорящее само за себя название и жидкая стилизация под настоящую андеграундную черную музыку. Там даже не использовался настоящий Roland 303, и, что еще хуже, в треке звучал рэп, где лукаво
