он плакал и кричал в трубку: «Что происходит, чувак? Кто все эти люди?» Банда отморозков ворвалась на танцпол с мачете наперевес и нападала на «каждого черного парня», чтобы это выглядело как нападение на расовой почве. Вичорек считает, что это была месть за его отказ от «крыши», по условиям которой он должен был нанимать вышибал «по 185 фунтов за человека за ночь, а нам требовалось десять человек, и
вся эта хрень». Один из соратников Labrynth лишился глаза; Вичорек уверен: «Если бы я был там, меня бы убили».
Этот и другие инциденты убедили Вичорека и Барнс, что в игре с нелегальными вечеринками стало слишком много агрессии. Пришло время легализоваться. Дополнительным стимулом стала полиция, которая создала специальный «кислотный отряд», чтобы уничтожить сцену складских вечеринок, а позже безуспешно пыталась засудить пиратскую радиостанцию Centre Force за организацию сети наркоторговли. Один из копов этого «кислотного отряда», по утверждению Вичорека, «пришел ко мне и сказал: „Если ты не завяжешь со складскими вечеринками, мы посадим тебя в тюрьму или найдем способ с тобой разобраться“». Вскоре после этого Labrynth обосновалась в клубе Four Aces в Долстоне — настоящем лабиринте из коридоров и подвалов, полностью соответствовавшем названию промо-группы, — где и оставалась, пока в 1997 году не переехала в более просторное помещение по соседству.
Выход на орбиту
Вовлечение криминальных футбольных группировок в сцену складских вечеринок было знаком времени. Люди, которые вывели эсид-хаус на следующий этап — к масштабным рейвам в самолетных ангарах, зернохранилищах и в чистом поле, в основном неподалеку от кольцевой автострады M25, опоясывающей Лондон, — не были ключевыми фигурами субкультуры; это были деятели преступного мира или предприниматели, не прочь нарушить пару законов. В отличие от пионеров балеарского стиля и эсида — диджеев и создателей тусовки, — промоутерами новой формации двигали вовсе не музыкальные интересы. Возможно, они и сами пристрастились к экстази и даже искренне прониклись музыкой и атмосферой, но стремление делать мероприятия все масштабнее и зрелищнее диктовалось главным образом жаждой наживы. Превращение андеграундной сцены в массовое движение дало прекрасный двойной эффект: усиливало атмосферу всеобщего единения и любви и одновременно приносило огромные доходы, не облагаемые налогами.
В отличие от Оакенфолдов и Рэмплингов, эти новые промоутеры, как правило, не имели опыта в клубном бизнесе. Резюме Колстон-Хейтера включало создание собственной компании по производству игровых автоматов еще в школьные годы и работу профессиональным игроком в блэкджек. Джей Пендер из World Dance был валютным брокером. «Я понял, что рейв — это что-то вроде движения "власть народу", где можно просто провернуть это, если у тебя есть связи и смелость», — вспоминает он. Когда Пендер пришел на вечеринку Sunrise 2000 в конноспортивном центре в Айвер-Хит, графство Бакингемшир, его коммерческое чутье подстегнуло обилие людей, которые толпились на улице в поисках лишнего билетика. Потрясающе проведя время на рейве, он вернулся домой и «позвонил старому коллеге в Сити. Я спросил: "Ты видел газеты?" Он ответил: "В каком смысле?" Я говорю: "Все эти складские вечеринки". Я сказал ему, что хочу организовать самый масштабный рейв на сегодняшний день, и все, что мне нужно — свободный участок земли у трассы M25. Через полчаса он перезвонил мне и назвал место. На следующий день я съездил туда, оно было идеальным. Мы все подготовили, но эта первая площадка сорвалась за день до рейва. Мы не подавали заявку на разрешение, но доказывали полиции, что оно нам и не требуется, поскольку это не публичное мероприятие. Чтобы зайти, нужно было быть членом клуба. Конечно, чтобы стать членом, требовалось всего лишь вписать свой адрес и дать нам пятнадцать фунтов — так что схема была довольно зыбкой!»
Концепция «рейв как частная вечеринка» была идеей Колстон-Хейтера; в истинно тэтчеристском духе он нашел лазейку в законе. (Также в духе этого принципа «плевать на общество» доходы Sunrise выводились в офшорную зону.) Другим хитроумным ходом Колстон-Хейтера стало использование системы голосовой почты British Telecom Voice Bank для того, чтобы обводить полицию вокруг пальца. На флаерах указывался только номер телефона, без адреса. Voice Bank позволял удаленно обновлять информацию о точках сбора с помощью мобильного телефона; тусовщики съезжались в эти места встреч, где узнавали, куда ехать дальше. Огромная автоколонна лавиной устремлялась к конечному пункту, ставя полицию перед свершившимся фактом проведения рейва, который невозможно было разогнать из-за страха спровоцировать массовые беспорядки. И только в этот момент точное место проведения наговаривалось на автоответчик.
До тех пор складские вечеринки обычно собирали порядка трех-четырех тысяч человек; рейвы у кольцевой автодороги резко повысили ставки, поскольку организаторы соревновались за право провести самое масштабное и ослепительное мероприятие. 24 июня 1989 года Sunrise установила новый рекорд, собрав 11 000 человек на вечеринке «Сон в летнюю ночь» (Midsummer Night’s Dream) в самолетном ангаре в Уайт-Уолтем, графство Беркшир. Они также привлекли внимание таблоидов, которые к тому времени уже подзабыли об эсид-хаусных баронах. Статья на первой полосе Sun рисовала зловещую картину «ищущей острых ощущений молодежи в танцевальном безумии», сдобренную абсурдными деталями вроде валяющихся на полу после вечеринки «оберток от экстази». Министр внутренних дел Дуглас Херд пообещал разработать законопроект, призванный «покончить с угрозой кислотных вечеринок». В ответ на это в листовке, распространявшейся у лондонских клубов, заявлялось: «Хаус-вечеринки будут греметь все лето, а легавые, истеблишмент и желтая пресса могут идти в задницу». Все было готово для лета, полного веселья и неприятностей.
Для многих именно 1989-й стал годом, когда все закрутилось по-настоящему. Двойной азарт от возможности показать нос полиции и ощущения невероятного масштаба самих рейвов вызывал привыкание. Волшебные маршруты, которые прошлым летом пронизывали и преображали Лондон, теперь сместились за пределы города, в полусельские Домашние графства. «1989 год стал настоящим взрывом, — говорит Гэвин Хиллз. — Те рейвы были особенными. В каком-то смысле это все еще был андеграунд, все еще некий закрытый клуб, пусть даже движение и стало массовым. Это было противостояние "Мы против Них". Сорваться в путь, пытаться проехать через полицейские блокпосты, веселиться от души. Это было приключение».
По словам Джека Бэррона, посещение огромного рейва Energy в апреле 1989 года «оказало на меня такое же глубокое влияние, как и любой из первых клубов. Даже большее, ведь ты вдруг отчетливо понимал, что эта штука ширится». Для подруги Бэррона, журналистки Хелен Мид, танцы с десятью тысячами человек «под экстази» были «просто охренеть каким выносом мозга по сравнению с тем, как ты танцуешь в клубе «Шум» (Shoom) с двумя сотнями человек... И я
