свой переход в Вест-Энд, устраивая «реально модные вечеринки». В последующие годы он пойдет наперекор заданному рейвами тренду на утяжеление и ускорение темпа и начнет продвигать даунтемпо-звучание — смесь дабовых треков Massive Attack и On-U Sound плюс новые гибриды инди и танцевальной музыки, зарождавшиеся в Манчестере. Кульминацией этой антирейвовой позиции стало запущенное Оакенфолдом нелепое движение «98 b.p.m.» (суть которого заключалась в том, что темп танцевальной музыки никогда не должен выражаться трехзначным числом).
В музыкальном плане между балеарской сценой и рейв-индустрией все еще оставались точки соприкосновения: такие треки, как «Let the Music Use You» проекта Nightwriters, оргазмотронный эпос Лила Луиса «French Kiss», «Someday» Си Си Роджерса и «Devotion» группы 10 City, были гимнами по обе стороны баррикад. Но к концу лета на больших рейвах воцарился почти до нелепости мажорный и бодрящий итало-хаус — с его пульсирующими фортепианными риффами и визжащими диско-дивами, — родившийся на адриатических курортах вроде Римини и Риччоне. Главными хитами хит-парадов стали «Numero Uno» проекта Starlight и «Ride on Time» группы Black Box. Когда «Ride on Time», чей вокал был беззастенчиво и целиком позаимствован из песни Лолеатты Холлоуэй «Love Sensation», в сентябре 1989 года оккупировал первую строчку чартов на целых шесть недель, это казалось победой всей рейв-нации, кульминацией второго Второго лета любви.
К этому моменту, однако, орбитальная рейв-сцена уже начала трещать по швам. Полицейский спецотдел по борьбе с коммерческими вечеринками (Pay Party Unit) собрал огромную компьютерную базу данных на крупнейших организаторов рейвов; оперативники прослушивали телефоны, перехватывали эфиры пиратских радиостанций и задействовали вертолеты. На проселочных дорогах полиция играла в кошки-мышки с автоколоннами рейверов и выкручивала руки землевладельцам, заставляя их отказываться от соглашений, заключенных с промоутерами вроде Sunrise и Energy. Сами рейверы начинали разочаровываться: мало того что становилось все больше откровенно халтурных вечеринок с дерьмовым звуком, не приехавшими диджеями и полным отсутствием заявленных удобств, так еще и существовал огромный риск, что рейв вообще не состоится.
«Вот Biology — это была настоящая катастрофа», — вспоминает Хелен Мид, имея в виду обреченный из-за непомерных амбиций организаторов мегарейв в районе Гилдфорда в октябре 1989 года. «Это должна была быть первая вечеринка стоимостью в миллион фунтов. Я просто помню, как мы катались всю ночь напролет, потому что им пришлось трижды менять место проведения». Стратегия спецотдела по борьбе с коммерческими вечеринками заключалась в истощении: сломить дух рейверов, замучить их бесплодными поисками и горьким разочарованием от сорванного праздника, чтобы они в итоге вернулись к гарантированным удовольствиям лицензированных клубов. Помимо угрозы несоблюдения правил пожарной безопасности и разгула массового употребления наркотиков среди подростков, полицию беспокоило то, что на орбитальную сцену начали накладывать лапу крупные преступные группировки, торговавшие наркотиками и пытавшиеся вымогать свою долю от огромных доходов организаторов.
Слово «рейв» также несет в себе едва уловимый отзвук «ярости» (rage). Рейверы не собирались без боя отдавать то, что приносило им столько радости. «Я помню одну вечеринку неподалеку от Уотфорда, — рассказывает Гэвин Хиллс. — Мы знали, что рейв идет полным ходом, но полиция оцепила территорию. Вышибалы начали метелить копов, и толпа ринулась напролом. Помню, как эти полицейские гнались за мной по полям; я подпрыгнул, потому что впереди возник забор из колючей проволоки, порвал свои широкие штаны, разодрал ноги и в итоге плюхнулся навзничь в грязь. Но все вокруг ликовали, потому что я все-таки прорвался на поле».
Была предпринята попытка перенести сопротивление на политическую арену. На фоне того, как таблоиды подогревали общественную тревогу, Грэм Брайт, член парламента от Консервативной партии от округа Южный Лутон, подготовил законопроект об ужесточении наказания за проведение нелицензированных вечеринок. Столкнувшись с перспективой штрафов в размере 20 000 фунтов и шести месяцев тюремного заключения, Тони Колстон-Хейтер и его соратник-либертарианец Пол Стэйнс в ноябре посетили ежегодный съезд Консервативной партии, где объявили о запуске кампании «Свободу вечеринкам!» (Freedom to Party). Хотя к ней подключились все ведущие рейв-промоутеры, движение быстро сошло на нет после нескольких немногочисленных митингов — что казалось очередным доказательством аполитичности и безынициативности «поколения Экстази».
Поскольку крупные рейвы практически вымерли — по крайней мере, на юге Англии, — а законопроект Грэма Брайта «О развлечениях (ужесточении наказаний)» неумолимо продвигался к принятию («защищать рейвы сейчас — это все равно что защищать проказу», — комментировал тогда Стэйнс), крепло общее ощущение, что все кончено раз и навсегда. Чувство жесткого «отходняка» усугублялось внезапным дефицитом экстази; судя по рассказам очевидцев, в конце 1989 года поставки наркотика прекратились примерно на восемь месяцев. «В начале 1990-го клубы пустовали, — вспоминает Хиллс. — Примерно к лету 1990 года таблетки снова начали появляться. Затем пошло настоящее техно, и большинство людей влились в рейв в 1991-м. Пауза между этими двумя периодами имела исключительно химическую природу».
Живая мечта о рейве была слишком притягательной, чтобы просто так растаять, даже после удара, нанесенного законопроектом Брайта. Рейв возродился, но уже с иными интонациями. Местные власти стали лояльнее подходить к выдаче разрешений коммерческим промоутерам. Время работы заведений по лицензии наконец-то продлили (хотя региональные различия все еще сохранялись), что дало толчок росту клубов рейв-формата, где можно было тусоваться до шести, восьми утра, а иногда и до полудня следующего дня. Распространившись по всем провинциальным уголкам Великобритании, рейв-культура превратилась в высокоорганизованную систему досуга и невероятно прибыльную экономическую инфраструктуру. Сохраняя андеграундную атмосферу, она в то же время стала нормой — тем, чем занимался каждый подросток каждые выходные.
3 КРУГЛОСУТОЧНЫЕ ТУСОВЩИКИ
Мэдчестер, позитив и рейв-н-ролльный кроссовер
«У темнокожих ребят всегда что-то происходило. 89-й стал годом, когда проснулись белые».
— Иэн Браун, вокалист The Stone Roses
«С таблеткой внутри белый тоже мог танцевать».
— Мани, бас-гитарист The Stone Roses
Манчестер долгое время оставался вторым по значимости поп-городом Великобритании после Лондона. Но в эпоху постпанка музыкальный продукт города ассоциировался скорее с совсем не попсовым серым цветом: мелодичные, но монохромные панк-песенки The Buzzcocks, мрачная бескомпромиссность The Fall, наполненный тревогой рок Joy Division, истерзанное сомнениями диско New Order. Верные своим собственным, застрявшим в шестидесятых представлениям о поп-музыке, The Smiths позиционировали себя в противовес современному танцевальному ширпотребу из хит-парадов. Песня «Panic» стала гимном для ущемленных в правах дискофобов, в которой Моррисси яростно призывал: «сожгите дискотеку / повесьте этого чертова диджея». В чем же заключалось преступление? В том, что они крутили простую музыку для хорошего настроения, в текстах которой не говорилось «ничего» о реальной жизни.
Однако последнее
