эктоплазматическое месиво из искаженного вокала, растерзанных эффектами гитар и фонового шума, этот трек колеблется и идет волнами, словно пропущенный через забитые экстази уши Беза. Он звучит как музыкальный эквивалент эффекта двоения в глазах и остаточных световых шлейфов из великолепного клипа на «Wrote for Luck» (снятого в клубе Legends, где Пол Оакенфолд проводил манчестерские вечеринки Spectrum). Звучая максимально мутно и размазанно, Райдер выкрикивает в припеве призыв тусоваться до упада: «надо жестко оторваться, пока мы все не вырубимся».
Хотя больше всего они походили на английский ответ Butthole Surfers, музыкальная пресса превозносила Happy Mondays как своего рода кислотную версию The Pogues, бесцеремонно вторгшуюся в Top of the Pops. (Забавно, что беззубый вокалист The Pogues Шейн Макгоуэн сам не на шутку увлекся рейв-музыкой и примерно в это время безуспешно пытался убедить коллег по группе записать двадцатиминутный эсид-трек под названием «You’ve Got to Connect Yourself»). Другой популярной аналогией в музыкальной прессе были Sex Pistols: Mondays провозгласили первой по-настоящему рабочей группой со времен панка, «настоящими пацанами», владеющими истиной, которая «известна лишь беспризорникам» (как выражались фальшивые пролетарии The Clash).
The Stone Roses, находившиеся в топ-10 одновременно с Mondays со своим прорывным синглом «Fool’s Gold», были гораздо ближе к панку образца 1977 года — или, по крайней мере, к его версии в духе Джона Лайдона: выходцы из рабочего класса, самоучки, слегка артовые, политически подкованные и злые, тогда как Mondays были люмпен-пролетарскими гопниками, рыскавшими вокруг в поисках наживы. В музыкальном плане The Stone Roses звучали немного как Sex Pistols, если бы фанату The Beatles Глену Мэтлоку удалось отстоять использование минорных аккордов. Но за перезвонами в духе The Byrds и пассажами в стиле Хендрикса на их одноименном дебютном альбоме скрывались тексты о классовой борьбе, которые были бесконечно далеки от хипповского миролюбия. Ласковая по звучанию «Bye Bye Badman» была направлена против полицейского из спецназа: «I’m throwing stones at you, man» («Я швыряю в тебя камни, чувак»), — ворковал вокалист Иэн Браун, словно нашептывая нежности на ушко. У них даже был собственный аналог «God Save the Queen» в лице трека «Elizabeth, My Dear». «Мы все антимонархисты и противники патриархата», — говорил мне Браун. «Потому что на дворе 1989 год. Пора спуститься на землю. Говорят, когда вороны покинут Тауэр, Англия падет. Мы хотим быть там и лично перестрелять этих воронов».
Что крайне важно, группа — Браун, гитарист Джон Сквайр, барабанщик Рени и басист Мани — источала правильный манчестерский дух, колеблясь между дерзкой наглостью и полным пофигизмом. «Мы терпеть не можем напряженных людей», — говорил мне Сквайр. «Напряженные — это те, кто думает только о зарабатывании денег и портит всё остальным», — объяснял он, после чего описал свои политические идеалы с чисто ленноновской склонностью к противоречиям: «Каждый должен быть миллионером, вообще каждый человек на планете».
«Мэдчестер» сменил трудоголический материализм восьмидесятых на новый дух, зашифрованный в модном сленговом словечке «бэгги»: мешковатая одежда, непринужденный оптимизм в духе «будь что будет» и размашистый, пластичный танцевальный ритм, унаследованный от «Funky Drummer» Джеймса Брауна. Но если и был фактор, который окончательно скрепил связь The Roses со своими поклонниками, то это была их фирменная дерзкая самоуверенность, задекларированная в таких гимнах, как «I Wanna Be Adored» и «I Am the Resurrection», и припевах вроде «прошлое за вами / будущее за мной». Эта уверенность в себе идеально подошла к позитивному настрою рубежа десятилетий и ненадолго воскресила еретическую мысль о том, что быть молодым — это вообще-то весело.
В 1989 году участники The Stone Roses часто говорили о том, как им наскучил рок восьмидесятых, и утверждали, что слушают только фанк семидесятых и хаус. «Я не думаю, что для наших фанатов любить танцевальную музыку — это что-то странное, — говорил Браун. — Прежних барьеров больше нет. Приходишь на складские вечеринки, там играют эсид-хаус и хаус-бит, но поверх накладывают Хендрикса и The Beatles. Они даже начали крутить наши вещи». И он подводил под рейв политическую базу: «В этом вся суть 1989 года. Ты видишь одиннадцать тысяч человек, танцующих на складе, и, по сути, всё дело в том, что люди начинают осознавать: этот мир жесток, и нужно искать единомышленников и прикрывать друг другу спины».
С его плотным фанковым барабанным шаффлом, имитирующим эстетику гипнотического грува клубной музыки, бурлящим басом и «цыплячьим» чесом квакающей гитары, трек «Fool’s Gold» стал первым реверансом The Roses в сторону рейва. Запрятанный глубоко в миксе, голос Иэна Брауна нашептывал очередной зловещий текст о неявной вражде — «I’m standing alone… I’m seeing you sinking» («Я стою один... Я вижу, как ты тонешь»), — без сомнения, адресованный «напряженным придуркам» из числа тэтчеровских дельцов-пройдох.
Существует теория, что люди влюбляются, когда созрели для этого, и проецируют свою латентную влюбчивость на первого встречного, наименее неподходящего кандидата. В Манчестере экстази, судя по всему, заметно облегчил этот процесс сближения. «В начале 89-го на наших концертах прямо-таки физически чувствовалось, как люди буквально жаждут, чтобы ты выдал всё, на что способен», — вспоминал Браун шесть лет спустя. К концу 1989 года этот статус местных героев распространился на всю страну: The Roses примерили на себя роль «Большой белой надежды», попав в струю извечной, вшитой в ДНК брит-рока потребности в традиционном гитарном квартете, который Что-то Значит, в духе The Jam и The Smiths.
После триумфа «Fool’s Gold» в 1990 году The Roses изо всех сил пытались внятно сформулировать опасно расплывчатое кредо «позитива», которое олицетворял Манчестер. Ранее они уже разорвали шаблон традиционного рок-концерта, устроив квазирейвы в Александра-палас и блэкпульском Empress Ballroom (где вместо разогревающих групп играли диджеи вроде Пола Оакенфолда), а 27 мая 1990 года они собрали 28-тысячный фестиваль под открытым небом на Спайк-Айленде. Но давление давало о себе знать. Манчестер теперь был главной новостью, и на пресс-конференции за день до фестиваля немногословная, угрюмая манера поведения The Roses привела в ярость представителей мировых СМИ. Когда журналист журнала Spin Фрэнк Оуэн, выходец из Мосс-Сайда, возмутился тем, что группа относится к прессе как к «гребаному дерьму!», Браун ответил: «Приведи голову в порядок, чувак». Между Оуэном и одним из фанатов The Roses в зале завязалась драка, и пресс-конференция закончилась полным хаосом. Сам фестиваль на Спайк-Айленде был испорчен плохой организацией и скверным звуком. Иэн Браун вышел на сцену с криками: «Время! Время! Время! Настало время». Однако следующий сингл группы, «One Love» — блеклое подражание «Fool’s Gold», — не смог
