стали приходить уже закинувшимися».
Это пересечение футбольного фанатизма с его ритуальным пьянством и рукопашными схватками и эсид-хауса с его неприятием алкоголя и хипповским пацифизмом на первый взгляд кажется крайне маловероятным союзом. На самом деле между футболом и рейвами немало параллелей. В восьмидесятые годы, на фоне массовой безработицы и разгрома профсоюзов Тэтчер, футбольный матч и рейв на заброшенном складе давали рабочему классу редкую возможность ощутить коллективную идентичность — почувствовать себя частью «мы», а не разрозненным, бессильным «я».
В книге «Среди хулиганов» Билл Буфорд утверждает, что пространственная организация футбольного стадиона, где болельщиков, как скот, загоняют по узким темным проходам в забитые до отказа сектора-«загоны», будто бы намеренно разработана для формирования стадного чувства. Оказавшись в тесном физическом контакте с незнакомцами, зрители постепенно утрачивают чувство собственной индивидуальности и растворяются в коллективном разуме толпы. По ходу матча ритмы напряжения и разрядки волнами проходят по телу толпы в виде общих, физически ощущаемых эмоций: замирание дыхания в предвкушении гола, затем взрыв эйфории или (что случается гораздо чаще) разочарованный вздох, когда момент упущен. В те редкие моменты, когда забивается гол, совершенно незнакомые люди бросаются друг другу в объятия.
Опыт посещения The Trip и Spectrum, или, что еще лучше, масштабных складских вечеринок вроде Apocalypse Now, мало чем отличался от похода на футбольный матч: тот же коллективный экстаз, прижатые друг к другу тела, то же освобождающее чувство растворения в толпе. Главное отличие заключалось в том, что футбол — крайне неэффективная «желающая машина» по сравнению с эсид-хаус-вечеринкой, где диджей выдает бесконечную череду нарастающих кульминаций. Поскольку футбольные матчи нередко заканчиваются нулевой или малорезультативной ничьей, они оставляют куда больше пространства для фрустрации, нежели для разрядки.
В 1988–1989 годах футбольные хулиганы обнаружили, что экстази дает куда более мощный кайф, чем адреналиново-эндорфиновый прилив от рукопашных схваток, и временно отказались от своих тщательно спланированных столкновений. Вместо того чтобы кромсать друг другу лица разбитыми розочками, болельщики соперничающих команд после матчей братались в пабах, мутили друг у друга наркотики и дружно валили на рейвы. В романе Ирвина Уэлша «Кошмары аиста Марабу» рассказывается история хулигана, который благодаря экстази и рейву превращается в Нового Человека. Но, как отмечал Уэлш, когда в начале девяностых кайф от МДМА неизбежно пошел на спад, многие хулиганы вернулись к своим старым, проверенным способам ловить приход.
Мантра для состояния сознания
Еще в 1988 году «любящий громила» (Love Thug) был ключевым элементом складывающегося мифа, получившего в народе название «Второе лето любви»: безжалостный хулиган, превратившийся в переполненного любовью безумца, служил доказательством того, что экстази действительно был чудодейственным наркотиком, проводником духовной и социальной революции.
Переполненные идеализмом и страстным желанием верить, некоторые представители первого поколения экстази цеплялись за идеи духовности и Нью-Эйджа, пытаясь выразить словами те ошеломляющие, вызванные наркотиком чувства, что бурлили в их нервной системе. «Многие люди словно родились заново, — удивляется Марк Мур. — Они бросали свою относительно нормальную жизнь, потому что думали: „Зачем я торчу на этой дерьмовой работе?“ Куча народу вдруг решила сорваться и отправиться путешествовать. Люди, которых я знал годами, внезапно начали одеваться во всякую этнику и ударились в духовность. Весь этот Нью-Эйдж резко попер вперед».
Для большинства образы возвращения в шестидесятые и рассвета Эры Водолея были лишь иронией, фиговым листком, прикрывающим чистый гедонизм. Но многие действительно чувствовали себя полностью изменившимися. «Я и сам помню, как покупал книги пророков, „Бхагавадгиту“, — говорит Эшворт. — Всякие такие вещи, с которыми я бы точно не стал возиться, учитывая среду, из которой я вышел. В тех кругах, где я рос, никто толком не умел выражать свои чувства: мужчина оставался мужчиной, никто по сути не разговаривал. Общение строилось исключительно на силе, на поведении мачо. И вдруг ты начинаешь говорить людям то, чего никогда в жизни бы не сказал... „Я тебя люююблююю!“» МДМА оказался чудодейственным лекарством от типично английской болезни — эмоционального запора, замкнутости и зажатости. И дело было не только в том, чтобы признаться в любви друзьям, — ты говорил «я люблю тебя» людям, которые твоими друзьями вообще не были!
Благодаря экстази, а также вызванному им всеобщему сближению и братанию, полумертвое существование восьмидесятых — с его социальной атомизацией и насаждаемой Тэтчер трудовой этикой — казалось, подошло к внезапному концу. «Все буквально ожили», — говорит Грей. И все же, несмотря на все осознанные отголоски контркультуры, эсид-хаус оставался на удивление аполитичным феноменом, по крайней мере в плане активизма и протеста. Хотя общий тон риторики «мира и единства» шел вразрез с тэтчеровским курсом, в других отношениях — безудержном гедонизме и том факте, что цена экстази делала его недоступным для безработных, — эйфория эсид-хауса, замешанная на принципе удовольствия, была плотью от плоти восьмидесятых: своего рода духовным материализмом, жадностью до острых ощущений. С точки зрения более строгих критиков поп-культуры, «эсид» был чистой воды эскапизмом: Стюарт Косгроув на страницах New Statesman and Society утверждал, что удовольствие от эсид-хауса «исходит не от сопротивления, а от капитуляции». Год спустя Тим Лондон из политизированной дэнс-поп-группы Soho негодовал: «Лето любви? Что за чушь собачья! Лето отрыва — вот это ближе к делу! Обычное дело для молодежи еще со времен «Лихорадки субботнего вечера». Вся эта херня про культуру экстази — просто попытка людей проецировать свои идеи на то, что существовало всегда: на бездумный гедонизм».
Наибольшее влияние эсид-хаус оказал на сферу досуга: он спровоцировал переход от алкоголя к экстази и газировке, породил массовую культуру рекреационных наркотиков и подогрел страсть к танцам до утра, которая вошла в жесткое противоречие с допотопными законами о лицензировании клубов. Высвобожденная экстази энергия казалась революционной, но она не была направлена против застойного статус-кво. Эсид был скорее выходом за рамки нормальности, субкультурой, основанной на том, что Антонио Мелечи характеризует как своего рода коллективное исчезновение. «Тогда меня особенно захватывала мысль, — подтверждает Луиза Грей, — что существует целое общество людей, которые живут ночью и спят днем. Карнавальная идея, переворачивающая привычный мир с ног на голову. Почти как провал в параллельную вселенную». Лондон превратился в волшебный город, пронизанный новыми тропами и эмоционально заряженными маршрутами. «Днем Чаринг-Кросс, Стрэнд и поездка на юг Лондона ассоциировались с обыденностью — я могла пойти в банк или в Sainsbury’s, — но стоило солнцу сесть, как это превращалось в маршрут, тянущийся от Heaven к клубу «Шум» (Shoom) и до Clink Street».
Наряду с возрождением психоделического духа конца шестидесятых, тусовщики эсид-хауса часто сравнивали атмосферу лета 1988 года
