все одно экспертная система, друг мой; ваши компании не нуждаются в людях — и это хорошо, но тогда они не должны руководить деятельностью людей. Если мы дадим им такие полномочия, вы просто поработите человечество при пособничестве абстрактной машины — и пополните ряд исторических диктаторов.
Взгляд Манфреда скользит по книжной полке.
— Но ведь сам рынок — абстрактная машина, к тому же паршивая! Я-то в основном от него свободен, но как долго он будет продолжать угнетать людей?
— Может быть, не так долго, как вы боитесь. — Джанни садится рядом с принтером, в данный момент ваяющим устройство вывода аналитической машины. — В конце концов, предельная ценность денег уменьшается: чем их у вас больше, тем меньше они значат для вас. Мы сейчас находимся на пороге периода длительного экономического роста, когда среднегодовые показатели превышают двадцать процентов, если судить по прогнозам Совета Европы. Последние обессилевшие остатки индустриальной экономики увяли, а двигатель экономического роста той эпохи, сектор высоких технологий, вездесущ теперь. Ради спокойной жизни людей до того момента, как предельная стоимость денег окончательно обнулится, можно, сдается мне, позволить небольшой регрессивный балласт.
Осознание вспыхивает в голове Манфреда подобно лампочке.
— Так вы хотите покончить с дефицитом — не только с деньгами!
— Именно. — Джанни ухмыляется. — Это много больше, чем просто экономические показатели; вы должны рассматривать изобилие как фактор. Не планируйте экономику, берите от нее то, что вам нужно. Разве вы платите за воздух, которым дышите? Должны ли выгруженные сознания — те, что мало-помалу станут основой нашей экономики, — платить за процессорные циклы? Ответ — твердое «нет». А теперь — хотите узнать, как вы сможете заплатить за урегулирование развода? И могу ли я заинтересовать и вас, друг мой, и ваше очаровательное доверенное лицо в моем скромном проекте?..
Ставни распахнуты настежь, шторы раздернуты — окна просторной комнаты Аннет беспрепятственно впускают утреннюю прохладу. Манфред сидит на стульчике для игры на фортепиано, разверстый чемодан — у него в ногах; он подключается к стереосистеме — довольно-таки старомодной, с выходом на спутниковый интернет. Кто-то стереосистему эту ловко взломал, сняв алгоритм защиты авторских прав грубым вмешательством: следы от паяльника хорошо видны на задней панели.
Аннет полусидит-полулежит на диване, закутавшись в халат и нацепив «умные очки» с турбопропускной способностью; сейчас она с коллегами из Ирана и Гвианы хочет разрешить некую нестыковку в штатном расписании «Арианспейс».
Чемодан полон инфошума, но из стереосистемы бодро звучат аккорды рэгтайма. Тут все просто: если вычесть энтропию из инфопотока (то есть распаковать своеобразный архив), обнажатся зашифрованные сведения. Емкость голографической памяти чемодана — примерно триллион терабайт: с лихвой уместятся вся музыка, все фильмы и все видео, созданные на протяжении двадцатого века. Все это, к слову, не контролируется авторским правом и классифицируется ныне как сдельный труд обанкротившихся компаний, произведенный до той поры, когда Ассоциация крепко взялась за медиаиндустрию. Манфред транслирует музыку через стереосистему Аннет, но сохраняет шум, с которым она была заархивирована. Ведь по нынешним меркам энтропия высшей пробы — тоже ценность.
И вот Манфред со вздохом сдвигает очки на лоб и гасит все дисплеи. Он все оценил и просчитал, до последнего логического узла. Джанни прав: до того как все участники заступят на позиции, начинать ничего нельзя. На краткий миг Манфред сам себе кажется старым и «недогоняющим» — будто обычный человек без апгрейдов сознания. Его голова со вчерашнего дня гудит от планов и наметок, а после возвращения из Рима он так толком и не отдохнул.
У Манфреда стремительно развивается синдром дефицита внимания — инфопотоки в его мозгу все время бьются за право властвовать, все время спорят об очередности, ни на чем сфокусироваться толком не выходит, потихоньку растет раздражение. Однако Аннет на удивление стойко сносит перепады его настроения. Глядя на нее, Масх ощущает вдруг прилив гордости. Да, само собой, ее увлеченность им произрастает из неких загадочных собственных интересов… но почему тогда ему куда комфортней с ней, чем с Пэм?
Потягиваясь, она приподнимает очки.
— Ты что-то хотел?
— Просто задумался. — Масх улыбается. — Прошло уже целых три дня, а ты еще ни разу не указала мне, как себя вести и что делать.
Аннет строит неопределенную мину.
— А что, нужно?
— Да нет, я… я просто никак не привыкну. — Он пожимает плечами. Чувство утраты некой важной компоненты собственной жизни никак не покидает его, однако Масх уже не пытается постоянно ее восполнять. Так вот, значит, каково это — уравновешенные отношения? Они ли это, впрочем? И в детстве, чрезмерно огороженном родительской гиперопекой от внешних угроз и, что уж греха таить, от внешнего мира в целом, и во взрослой жизни он всегда был так или иначе подчинен кому-то. Частенько — на совершенно добровольной основе, как в случае с Пэм. Возможно, только теперь он по-настоящему свободен от неприглядной привычки; но ежели так, откуда взялся весь этот свалившийся словно снег на голову кризис идей? Почему неделю кряду великолепный Манфред Масх не выдумывает ничего нового? А что, если его научно-техническое рвение и все проявления творческого начала — всего-навсего отдушина, и, чтобы фонтанировать классными задумками, ему необходимо пресмыкаться под чьим-то жестким каблуком?
Ну или ему взаправду нужна одна лишь Памела.
Аннет встает со своего места, неспешно направляется к нему. Масх смотрит на нее и чувствует влюбленность. Страсть. Вот только это вроде как не то же самое, что любовь.
— Когда они придут? — спрашивает она, прижимаясь к нему.
— Понятия не имею.
Аккурат в этот момент разражается трелью дверной звонок.
— О. Пойду-ка встречу.
Она бежит к двери, распахивает ее.
– Ты!
Манфред рывком оборачивается, едва не вывихнув шею. Он как собака на поводке — поводке Памелы, само собой. И все-таки — то, что она заявилась сюда лично, для него тот еще сюрприз.
— Ну да, я, — бесхитростно отвечает Аннет. — Проходи, устраивайся.
И Памела в сопровождении своего подсоса-пристава вплывает в комнату. Ее глаза разбрасывают фонтаны искр, как ацетиленовая горелка.
— Смотрите-ка, кого робокошка на хвосте притащила, — цедит она, опаляя Манфреда самым гневным взглядом из всех, с какими ему доводилось сталкиваться. На самом деле такая открытая враждебность Памеле обычно не свойственна — где она только научилась?
Манфред встает; ему до одури странно видеть доминантную бывшую жену и Аннет (любовницу? соучастницу? предмет обожания?) в одной комнате. Где-то на втором плане — лысоватый тип средних лет в двубортном костюме, с набитым документами кейсом под мышкой — именно так мог бы выглядеть преданный слуга, в которого Манфреду, похоже, уготовано было преобразиться под чутким руководством Памелы. Масх слабо улыбается.
— Кто-нибудь хочет кофе? — спрашивает он. — А то третья сторона что-то опаздывает.
— От кофе не откажусь, покрепче,
