жив и невиновен?
— Ты невиновен? — она рассмеялась, но смех вышел истерическим. — Ты бросил семью! Ты инсценировал свою смерть!
— Ничего я не инсценировал, — перебил я. — Я просто не полетел на том самолете. Это не преступление. А вот получение страховки за живого человека — преступление. И ответишь за него ты. Если, конечно, мы не договоримся.
Она молчала. Смотрела на меня, и в ее глазах метались страх, ненависть и отчаяние. Я почти физически чувствовал, как она ищет выход, лазейку, способ спастись. Но выхода не было.
— Чего ты хочешь? — спросила она тихо, сдаваясь.
— Я уже сказал. Чтобы ты приняла меня обратно. Чтобы мы жили вместе. Чтобы я видел детей. Чтобы все было, как раньше. Ты простишь меня, я прощу тебе твою связь с Марком, и мы начнем сначала.
— Связь с Марком? — она горько усмехнулась. — ты разбил мне сердце, Илья. И теперь хочешь, чтобы я притворялась, будто ничего не было?
— Притворяйся, — жестко сказал я. — Ради детей. Ради себя. Выбирай, Аня. Или я иду в полицию, и ты теряешь все. Или ты делаешь вид, что мы семья, и мы пытаемся жить дальше.
Долгая пауза. Она стояла, вцепившись в калитку, и я видел, как внутри нее что-то ломается. Последние опоры рушились.
— Ты чудовище, — выдохнула она.
— Возможно, — согласился я. — Но я твой муж. И отец твоих детей. И ты будешь со мной. Потому что выбора у тебя нет.
Она закрыла глаза. Слезы потекли по щекам, но она даже не пыталась их вытирать.
Глава 19
АННА
Я впустила его.
Сам факт этого казался настолько чудовищным, настолько противоестественным, что я двигалась как во сне. Тягучем, липком, безнадежном сне, из которого нет пробуждения.
Он стоял на пороге, мокрый после ночного дождя, с этой своей кривой, самодовольной усмешкой, от которой у меня когда-то подкашивались колени. Сейчас она вызывала только тошноту. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах читалось торжество. Победитель, мать его. Завоеватель, вернувшийся на пепелище.
— Проходи, — сказала я ровно. Голос не дрогнул. Интересно, это шок так работает или во мне действительно что-то умерло этой ночью?
Он вошел. Огляделся по сторонам, будто оценивая, не вынесли ли без него ничего ценного. Содрал с себя мокрую куртку, бросил на банкетку в прихожей. Развалился на диване в гостиной, раскинув руки по спинке. Хозяин жизни.
— Ну вот, — сказал он довольно, — а ты говорила... Все по-человечески. Семья. Дом. Ань, я же знал, что ты одумаешься. Ты всегда была разумной бабой.
Я смотрела на него и не верила, что когда-то любила этого человека. Что рожала от него детей. Что ночами не спала, вытирая его пот со лба, когда он болел. Что считала его центром своей вселенной.
Пустота внутри отозвалась тупой, ноющей болью.
— Посиди здесь, — сказала я все тем же ровным голосом. — Я наверх, к детям. Проверю, как они.
— Иди-иди, — он махнул рукой, уже нащупывая пульт от телевизора. — Офигеть! Что значит привычка и память! Я даже помню расположение кнопок! — радовался, как ребенок.
Картина была сюрреалистичной… Хотелось себя ущипнуть. Как будто эти полтора года — просто командировка, из которой он вернулся уставшим, но довольным. Как будто не было той женщины. Не было предательства. Не было моих ночных истерик в подушку.
Я поднялась наверх.
В детской было тихо. Лика спала, разметавшись по кровати, обняв своего зайца. Даня лежал на спине, уставившись в потолок открытыми глазами.
— Мам, — шепнул он, когда я вошла. — Я слышал. Внизу кто-то есть. Это дядя Марк?
Я присела на край его кровати. Погладила по голове. Как же мало времени прошло, а он уже вырос. Совсем большой. Все понимает.
— Нет, Дань. Это не дядя Марк.
— А кто?
Я помолчала секунду. Подбирала слова, которые не разрушат его мир окончательно.
— Помнишь, я говорила, что папа в командировке? Что он заболел и его лечат?
Даня кивнул. В его глазах зажглась надежда. Страшная, детская, чистая надежда, от которой у меня сердце разрывалось на части.
— Он вернулся, — сказала я. И это была правда. Самая страшная правда в моей жизни. — Папа вернулся. Он внизу.
Даня сел на кровати так резко, что одеяло слетело на пол.
— Правда? Мам, правда?!
— Правда, — кивнула я. И увидела, как его лицо озаряется счастьем. Таким искренним, таким беззащитным, что мне захотелось завыть в голос.
Он не знает. Он не понимает. Для него папа — это тот, кто учил его кататься на велосипеде, кто носил на плечах, кто обещал научить плавать. Для него нет этой другой женщины, нет предательства, нет полутора лет лжи.
И я не имею права отнимать у него эту радость. Не сейчас. Не сегодня.
— Только, Дань, — я взяла его за руку. — Давай пока не будить Лику. Она маленькая, ей трудно понять. Пусть поспит. А мы с тобой... мы потом все объясним. Хорошо?
— Хорошо! — он уже натягивал штаны, накидывал футболку. — Мам, а он надолго? А он подарки привез? А он останется?
— Да, — сказала я через силу. — Он останется.
Слова царапали горло, как битое стекло.
— А ты? — вдруг спросил Даня, остановившись в дверях. — Ты рада, мам?
Я посмотрела на своего восьмилетнего сына, который уже сейчас пытается быть мужчиной, заботиться о матери. И соврала. Впервые в жизни соврала ему в глаза.
— Очень рада, сынок. Беги. Он ждет.
Даня вылетел из комнаты пулей. Я слышала, как грохочут его шаги по лестнице, как он влетает в гостиную, как раздается его радостный крик: «Папа! Папка, ты вернулся!»
И голос Ильи — довольный, расслабленный, победительный: «Ну здравствуй, сынок! Соскучился?»
Я закрыла глаза. Прислонилась лбом к стене в коридоре. Вдох. Выдох. Еще вдох. Собрать себя по кусочкам. Не рассыпаться. Не сейчас.
Потом зашла в комнату к Лике.
— Ликусь, просыпайся, маленькая.
