для Лики. Даня устроился в моем кабинете на раскладном кресле, заявив, что ему «тут удобнее, потому что никто не мешает думать».
Я не стал спрашивать, о чем он думает. Догадывался.
Аня готовила. Это было странно и правильно одновременно. Она хозяйничала на моей кухне, как будто всегда здесь была. Открывала ящики, морщилась, когда что-то лежало не на своем месте, передвигала банки со специями. Я стоял в дверях и смотрел.
— Ты чего застыл? — спросила она, не оборачиваясь.
— Смотрю, — ответил я честно.
Она замерла на секунду, потом продолжила резать овощи. Но я заметил, как дрогнули ее плечи. И как она поправила выбившуюся из пучка прядь волос.
— Ты красивая, — сказал я. — Знаешь?
— Марк, не начинай, — тихо попросила она.
— А что мне начать? — я сделал шаг вперед. — Я просто говорю. Без подтекста. Ты красивая…
Она обернулась.
Наши взгляды замерли в отражении друг друга с глубокой многозначительностью.
Что-то между нами незримо изменилось…
Именно эти вот шагом- шагом внутрь моего дома…
Я отошел, чтобы не давить. Дал ей пространство. Детям — время привыкнуть. Себе — шанс не наломать дров снова… Нельзя на нее давить, даже если очень хочется…
К вечеру дети устали. Лика уснула почти сразу после мультиков, свернувшись калачиком на диване в гостевой. Даня держался дольше, но ближе к десяти его глаза начали слипаться. Я отнес его наверх, укрыл пледом в кабинете, пожелал спокойной ночи. Он сонно кивнул и прошептал:
— Пап, а ты будешь здесь?
Сердце пропустило удар.
— Буду, сын, — ответил я, хотя сам еще не знал, имею ли право так называться и ко мне ли он реально адресовал свое обращение спросонья. — Спи.
Спустился вниз. В гостиной горел только торшер, на столе остывали чашки с чаем. Аня сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку.
— Уснули? — спросила она.
— Да. Даня назвал меня папой, — сказал я и сам удивился тому, как спокойно это прозвучало.
Она подняла на меня глаза. В них была такая смесь боли, благодарности и чего-то еще, отчего у меня перехватило дыхание.
— Иногда мне кажется, что он всегда хотел, чтобы ты был его отцом, — тихо сказала она. — Еще до того, как всн случилось. Я не знаю, заметил ты или нет, но он тянулся к тебе с первой нашей встречи.
— Он твой сын, — кивнул я, садясь в кресло напротив. Не на диван. Боялся.
— Иди сюда, — вдруг сказала она.
Я поднял голову. Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было пустоты…
— Иди сюда, Марк, — повторила она. — Хватит сидеть в своем кресле, как на допросе.
Я пересек комнату в два шага, опустился на диван рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать тепло ее тела, запах ее духов, смешанный с ароматом моей кухни.
— Ань, — начал я осторожно. — Я не хочу давить. Я знаю, что сейчас не время...
— А когда время? — перебила она. — Когда мы разберемся с Ильей? Когда дети вырастут? Когда ты снова уйдешь в свою гордость, а я — в свою?
Она повернулась ко мне всем телом, и я увидел слезы на ее ресницах.
— Я устала ждать, Марк. Я устала бояться. Я устала быть сильной. Я хочу быть просто женщиной. Твоей женщиной. Если ты еще этого хочешь. Ситуация с Ильей сильно меня подбросила…
Я не ответил. Просто взял ее лицо в ладони. Она не отстранилась. Наоборот, закрыла глаза и выдохнула — долго, прерывисто, как будто отпускала что-то, что держала внутри годами.
— Хочу, — выдохнул я. — Больше всего на свете.
Я поцеловал ее.
Не так, как целовал раньше — нетерпеливо, жадно, словно боясь упустить. Я целовал ее медленно, вкладывая в этот поцелуй все, что не смог сказать словами за полтора года. Прости, я был идиотом. Ты — моя жизнь. Я не отпущу. Никогда.
Она ответила. Сначала робко, неуверенно, как будто училась заново. А потом сильнее, отдаваясь этому ощущению, забывая о том, что происходит за пределами этой комнаты, этого дивана, этого момента.
— Пойдем наверх, — прошептал я ей в губы хрипло.
Она кивнула.
Мы поднялись по лестнице почти бесшумно. Прошли мимо комнаты, где спала Лика, мимо кабинета, где сопел Даня. Моя спальня была в конце коридора, и когда дверь закрылась за нами, я выдохнул с облегчением. Не от того, что мы спрятались, а от того, что этот момент наконец настал.
Аня стояла у окна. Свет от уличных фонарей падал на ее лицо, делая его почти нереальным. Она обернулась, и в ее глазах я увидел не только желание. Я увидел доверие. То самое, которое я едва не разрушил вчера. То, которое она дарила мне сейчас заново.
— Я не буду торопиться, — сказал я, подходя к ней. — Я хочу запомнить каждую секунду.
Она молчала. Я взял ее за руку, поднес к губам, поцеловал кончики пальцев. Потом запястье. Потом — сгиб локтя. Она вздрогнула, когда мои губы коснулись нежной кожи.
Я расстегивал пуговицы ее блузы медленно, одну за другой. Не потому что не мог быстрее — потому что каждая расстегнутая пуговица была словно снятая броня. Она смотрела на меня, не отводя глаз… Женщина, которая позволяет мужчине снять с нее защиту. Становящаяся перед ним действительно уязвимой…
Когда блуза упала на пол, я замер. Провел ладонью по ее плечам, по ключицам, чувствуя, как дрожит ее кожа под моими пальцами.
— Красивая, — прошептал я. — Самая красивая…
Она потянулась ко мне, начала расстегивать мою рубашку. Ее пальцы дрожали, и я накрыл их своими, помогая.
— Не пожалеешь? — ее вопрос ошпарил.
— Не пожалею, — ответила она твердо. — Я уже жалела о том, что не сделала. Хватит.
Ее слова развязали что-то во мне. Я подхватил ее на руки — она была легкой, почти невесомой — и опустил на кровать. Свет от фонарей рисовал на ее теле золотистые полосы.
