и чувствовала, как внутри поднимается тошнота. Не физическая. Душевная. Каждый метр этой земли был пропитан его присутствием, его выбором. Он дышал этим воздухом, когда я задыхалась в своей спальне. Он пил кофе в местных кафешках, когда я не могла проглотить ни куска. Он смотрел на эти закаты, когда я смотрела в потолок, считая часы до утра, которое не приносило облегчения.
— Ань, — Марк осторожно коснулся моего локтя. — Машина уже ждет. Ты как?
— Нормально, — ответила я автоматически, хотя внутри все кричало: «Я не хочу здесь находиться! Я не хочу знать, где он был! Зачем мы прилетели? Зачем ты привез меня сюда?»
— Бали, блин! — Даня, кажется, уже освоился. Он бежал вперед, заглядывая в каждую витрину дьюти фри, тараторя о том, что видел в ютубе про здешние серфингистские пляжи. — Пап, а мы на серф поедем? Ты обещал!
Пап.
Слово кольнуло где-то под ребрами. Даня начал называть Марка папой еще до отъезда. Сначала робко, будто пробуя на вкус, а потом все увереннее. Марк держал за руку, когда я не могла подняться с кровати. Марк учил кататься на велосипеде, когда я боялась, что Даня разобьется. Марк стал для них отцом задолго до того, как я осмелилась произнести это слово вслух.
Но сейчас, на этом острове, в этом воздухе, которым дышал Илья, слово «папа» звучало иначе. Оно было вызовом. Плевком в ту пропасть, которую он сам вырыл между нами.
— Поедем, сын, — ответил Марк, и в его голосе не было торжества. Только спокойная, уверенная сила. — Только маму в чувства приведем… Она от жары у нас печальная…
Он взял у меня Лику, легко, как пушинку, перекинул на другое плечо, чтобы мне стало легче. Я хотела возразить, сказать, что я в порядке, что справлюсь, но язык не слушался. Горло сдавило спазмом, и я поняла, что если сейчас открою рот, то разревусь. Прямо посреди аэропорта, посреди этой чужой, липкой, враждебной красоты…
— Ничего, — сказал Марк тихо, так, чтобы дети не слышали. — Я рядом. Мы вместе.
Мы вышли на улицу, и жара ударила в лицо, как мокрая тряпка. Машина — большой, чистый минивэн — ждала у выхода. Водитель, улыбчивый местный парень в белой рубашке, помог погрузить вещи, усадил детей, предложил холодную воду. Даня тут же прилип к окну, разглядывая скутеры, пальмы, пестрые вывески кафе.
Я села на переднее сиденье рядом с Марком, хотя он предлагал мне место сзади, рядом с детьми. Мне нужно было смотреть вперед. Нужно было видеть дорогу, чувствовать движение, чтобы не провалиться в эту липкую, тошнотворную пустоту, которая засасывала меня с каждым километром, приближающим нас к тому месту, где он был.
Вилла, которую снял Марк, находилась на юге острова, в районе с вычурным, непроизносимым названием. Мы ехали около часа — мимо рисовых террас, маленьких храмов с причудливыми воротами, бесконечных магазинчиков с сувенирами и фруктами. Даня щебетал без умолку, Лика проснулась и тоже прилипла к окну, тыкая пальцем в коров, которые паслись прямо на обочинах.
А я смотрела на все это и не видела.
Перед глазами стояло другое. Его лицо, когда он стоял на пороге ЗАГСа. Его голос, когда он кричал о скам-центре. Его руки, сжимающие мои запястья на кухне. И этот запах — чужой, тропический, въевшийся в его кожу, который я чувствовала даже через метры, разделявшие нас.
Он был здесь. Он жил здесь. Он дышал этим воздухом. Он, наверное, сидел в таких же кафе, пил такой же кокосовый сок, смотрел на такие же закаты. И ни разу, ни на секунду не подумал о том, что дома его ждут. Что я сплю в его футболке, вдыхая призрачный запах, который выветрился уже через месяц, но я все равно держала ее под подушкой, потому что иначе не могла заснуть.
— Ань, — голос Марка вырвал меня из оцепенения. — Смотри, мы приехали.
Вилла оказалась красивой. Даже очень. Белые стены, красная черепичная крыша, огромные окна, из которых открывался вид на океан. Внутри — прохладно, чисто, пахнет деревом и цветами. Бассейн во дворе, пальмы, шезлонги. Настоящий рай…
Дети с визгом бросились исследовать территорию. Я стояла в дверях гостиной, сжимая в руках свой рюкзак, и смотрела на эту картину. Дети смеются. Солнце. Пальмы. Океан на горизонте. Идеальная картинка. Картинка, в которой не было места моей боли.
— Нравится? — Марк подошел сзади, обнял за плечи, прижался щекой к моему виску.
— Да, — ответила я, и это была правда. Красиво. Очень красиво. Но внутри, там, где жила та, прежняя Аня, которая любила, верила, надеялась, — там было пусто.
Он почувствовал. Конечно, почувствовал. Марк всегда чувствовал мое настроение, даже когда я старательно делала вид, что все хорошо.
— Не думай о нем, — тихо сказал он. — Мы здесь не для того, чтобы вспоминать. Мы здесь для того, чтобы переступить, Ань. Это место будет наполнено нашими новыми воспоминаниями…
— Я не могу не думать, — ответила я так же тихо, чтобы дети не слышали. — Здесь все... словно бы пропитано им. Каждый метр этой земли. Каждый закат. Каждое дерево. Он был здесь, Марк. Он был счастлив здесь. Без нас.
Марк развернул меня к себе, заглянул в глаза. В его взгляде не было ревности, не было обиды. Только боль. Моя боль, отраженная в его глазах, как в зеркале.
— Он трус, — сказал Марк. — Он всегда был трусом. Но это не значит, что его счастье здесь было настоящим. Он бежал от себя, Аня. А от себя не убежишь.
Я знала, что он прав. Но правда не приносила облегчения. Она только сильнее вдавливала в землю, прибивала к этой чужой, горячей земле, которая когда-то дала приют моему предателю.
— Пойдем, — Марк взял меня за руку. — Покажу вам комнаты. А вечером сходим на пляж, посмотрим на закат. Обещаю, тебе понравится.
Я кивнула, позволила увести себя. Дети уже освоились, выбрали себе комнаты, растащили вещи. Даня требовал, чтобы ему купили серф, Лика — чтобы показали, где живут обезьяны. Обычная, шумная, счастливая суета.
Я смотрела на них и думала о том, что они, наверное, даже не вспоминают отца. Для них он — далекий,
