почти чужой человек, который появился на пороге ЗАГСа, а потом исчез так же внезапно, как и возник. Для них папа — это Марк. Тот, кто всегда рядом. Тот, кто не исчезает.
А для меня... Для меня Илья был везде. В этом воздухе, в этой воде, в этих пальмах, в этих закатах. В каждом уголке этого острова, который он выбрал вместо нас.
Каждую ночь, возвращаясь в нашу спальню, он заставлял меня забыть этот кошмар. Его руки, его губы, его тело — они были реальностью. Живой, теплой, настоящей реальностью, которая не давала мне провалиться в ту черную дыру, где я провела полтора года. Он был нежен. Он был терпелив. Он был — всем. Я любила его чуткость и нежность… Я любила его страсть… Я чувствовала себя желанной. И это ли не лучшее лекарство для униженной и обманутой женщины?
Я училась не чувствовать себя преданной… Потихоньку вытравляла это из себя. Марк был прав. Бали не принадлежал этому лжецу…
Дни на Бали тянулись медленно, как патока. Мы купались в океане, ели странные фрукты, названий которых я не запоминала, ездили на серф — вернее, Даня ездил, а Марк учил его ловить волну. Я сидела на берегу, держа за руку Лику, которая строила замки из песка, и смотрела на них. На своего мужчину и своего сына. На свою семью.
Марк уезжал днем. Говорил, что встречается с людьми, которые могут помочь. Я не спрашивала подробностей — боялась. Боялась услышать то, что сделает эту боль еще острее. Боялась узнать, что Илья действительно был здесь, что он действительно был счастлив, что он действительно не думал о нас.
А может, боялась узнать, что все было не так. Что Марк снова лжет. Что Илья на самом деле был жертвой. Что я, выбрав одного, предала другого, и теперь этот выбор будет преследовать меня всю жизнь…
Я сидела на террасе, когда солнце начинало клониться к горизонту. Дети уже накупались в бассейне, наелись фруктов и теперь возились в гостиной, собирая какой-то местный конструктор, который Марк купил им в магазинчике рядом с виллой.
Огромное, багровое солнце медленно погружалось в океан, окрашивая небо в фиолетовые, оранжевые, розовые тона. Пальмы чернели на его фоне, как вырезанные из бумаги. Вода переливалась золотом. Красиво. Нереально красиво.
В груди ныло. Не остро, а тупо, ноюще, как старая рана перед дождем. Он видел это. Он видел эту красоту, когда я смотрела на серое московское небо и молилась, чтобы он вернулся.
— Мам, смотри, какое красивое! — Лика выскочила на террасу, мокрая после душа, с распущенными волосами, потянула меня за руку. — Ты только посмотри!
— Вижу, дочка, — ответила я, и голос мой не дрогнул. — Очень красиво.
Ночью, когда дети уснули, Марк долго держал меня в своих объятиях. Я лежала, уткнувшись носом ему в плечо, и чувствовала его тепло, его силу, его спокойствие. Он не спрашивал, о чем я думаю. Не пытался утешить словами. Просто был рядом. Дышал в такт со мной.
— Я люблю тебя, — прошептала я в темноту.
— И я тебя, — ответил он. Нашел мои глаза… В темноте они светились… — Ань… Ты как?
— Хорошо… — выдохнула и поцеловала его в губы…
Он тоже выдохнул…
— Ань… Я, кажется, нашел эту его женщину… — произнес сипло. И мое сердце словно бы остановилось, — скажи мне честно, ты готова к правде? К любой правде, Ань?
Глава 24
АННА
— Ань… Я, кажется, нашел эту его женщину.
Сердце пропустило удар. Я приподнялась на локте, вглядываясь в его лицо в темноте.
— Что значит — нашел? Где она?
— В больнице, — тихо ответил Марк. — Ее нашли на обочине дороги. Избитую. Она в реанимации.
Я села на кровати. В голове гудело.
— Господи… Что с ней случилось?
— Я не знаю всех подробностей. Но то, что удалось выяснить… Аня, это страшно. — Он взял меня за руку, сжал. — Ты готова к правде? К любой правде?
Я смотрела на него в темноте, видела только блеск его глаз, и понимала — сейчас решится что-то важное.
— Я готова, — сказала я. — Веди.
Утром мы оставили детей с няней — местной женщиной, которую Марк нанял через агентство. Лика сначала плакала, не хотела отпускать меня, но обещание привезти «самую красивую ракушку» подействовало.
Больница оказалась маленькой частной клиникой на окраине Денпасара. Белые стены, кондиционеры, запах антисептиков и хлорки. Марк о чем-то говорил с администратором на английском, показывал какие-то бумаги, кивал. Я стояла в стороне, сжимая в руках сумочку, и смотрела на двери, за которыми, наверное, скрывалась палата.
— Нам разрешили, — сказал Марк, подходя ко мне. — Но предупредили — она в тяжелом состоянии. Ей сделали операцию вчера вечером. Она еще не приходила в сознание.
Все было как в сюрреалистичном кино.
— Что за операция? Что с ней?
— Вот и узнаем детали…
Мы пошли по коридору — длинному, стерильно-белому, с тусклым освещением. Где-то пищали приборы, пахло лекарствами и чем-то еще — тяжелым, сладковатым, от чего к горлу подступала тошнота.
Палата была отдельной. Марк постучал, приоткрыл дверь, заглянул внутрь. Потом отступил, пропуская меня.
— Заходи, — сказал он тихо.
Я вошла.
Сначала я увидела только кровать — высокую, больничную, с металлическими поручнями. И кучу приборов, тянущихся к ней проводами, как щупальца. Потом — человека. Маленького, съежившегося, почти невидимого под простыней.
Она была бледной. Бледнее простыни, бледнее стен, бледнее всего, что я когда-либо видела. Лицо — осунувшееся, с синими кругами под глазами, с запекшейся кровью в уголке рта. Волосы — коротко остриженные, неровно, будто в спешке. На руках — капельницы, бинты, синяки.
Я смотрела на нее и не могла поверить, что это та самая женщина. Та, которую я представляла себе роскошной, ухоженной, с идеальным телом и наглым взглядом. Та, которая отняла у меня мужа, разрушила семью, украла будущее.
Вместо этого передо мной лежала девочка. Просто девочка. Лет двадцати, не больше.
