рядом.
— Да, — кивнула я. — Не все. Но достаточно.
— Что будем делать?
Я повернулась к нему. Посмотрела в его глаза — усталые, но живые, полные любви и надежды.
— Нужно, чтобы она дала показания. Вызовем сотрудников русского консульства, — твердо сказал Марк.
— Нужно, чтобы все узнали правду. Не только об Илье. О ней. О том, что происходит с женщинами, которые оказываются одни в чужой стране без поддержки.
Глава 26
АННА
Больница, Бали
Она лежала на койке, бледная, исхудавшая, с огромными черными провалами под глазами. Я сидела рядом, держала ее за руку — холодную, тонкую, как птичья лапка. И не знала, что сказать.
В палате было тихо. Только пищали приборы да шуршал кондиционер, гоняя влажный тропический воздух. За окном кричали птицы — Бали жил своей жизнью, яркой, беззаботной, равнодушной к нашему маленькому аду.
— Зачем ты здесь? — спросила Светлана, не открывая глаз. — Ты же меня ненавидишь. Должна ненавидеть.
— Я думала, что ненавижу, — ответила я честно. — Но теперь… не знаю…
Она открыла глаза. В ее взгляде не было вызова, не было злости. Была только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который видел слишком много, пережил слишком много и уже не ждет от жизни ничего хорошего.
— Он говорил о тебе, — сказала она тихо. — Илья. Он говорил, что вы не подходите друг другу. Что ты слишком правильная, слишком умная, слишком… скучная. Что ему с тобой неинтересно.
Я промолчала. Слова Ильи больше не причиняли боль. Они были просто словами. Пустыми, как он сам.
— А я думала, что он меня любит, — продолжила Светлана. — Что я особенная. Что он ради меня все бросил. Глупая была. Деревенская дура, поверившая в сказку…
— Ты не дура, — сказала я. — Ты просто верила. Верила, что есть кто-то, кто спасет. Кто вытащит. Кто подарит другую жизнь. Это не глупость. Это надежда.
Она усмехнулась горько:
— И что мне дала эта надежда? Почку вырезали. Печень. Изнасилований я даже не помню сколько. А он… он получил то, что хотел. Долг списали. А меня выбросили на обочину, как дохлую собаку.
Я сжала ее руку сильнее.
— Он ответит. За все.
— Это ничего не вернет, — она покачала головой. — Ни органы. Ни здоровье. Ни душу. Вы не представляете, что там творится. Как они ломают людей. Как превращают в скот…
— Расскажи, — попросила я. — Расскажи все. Пожалуйста. Я должна знать. И другие должны знать. Чтобы это больше никогда не повторилось.
Она долго молчала. Я уже думала, что не ответит, но потом заговорила. Тихо, прерывисто, с долгими паузами, во время которых сглатывала слезы.
— Они забрали меня прямо с улицы. Я вышла из кафе, ждала его — Илью, он обещал подъехать. И тут — черный фургон, двое мужчин, мешок на голову, укол в шею. Очнулась в подвале. Грязном, вонючем, с голыми бетонными стенами. Вокруг — другие девушки. Молодые. Перепуганные. Некоторые уже были там долго — с пустыми глазами, как зомби. Они не реагировали ни на что.
Она замолчала. Я ждала.
— Нас заставляли работать. С утра до ночи. Обманывать людей по телефону. Говорить, что их родственники попали в аварию, что нужны деньги. Или что они выиграли приз, но нужно оплатить налог. Я отказывалась сначала. Меня били. Потом перестала отказываться.
— А потом? — спросила я.
— Потом… — она закрыла глаза. — Потом пришли другие люди. И сказали, что я должна отрабатывать долг Ильи. Что он занял крупную сумму и не может вернуть. Что он предложил меня в качестве оплаты. Я не поверила сначала. Думала, они врут. Но они показали переписку. Скриншоты. Он писал: «Берите, делайте что хотите. Она безродная, никто искать не будет».
У меня перехватило дыхание. Я смотрела на нее, на эту девушку, которая лежала передо мной, избитая, покалеченная, уничтоженная, и думала о том, что когда-то завидовала ей. Когда-то проклинала ее. Когда-то желала ей смерти.
Господи, какая же я была дура…
— Они избивали меня, — продолжила Светлана. — Насиловали. Морили голодом. А потом… потом сказали, что я поеду в больницу. Что у меня возьмут анализы. Я обрадовалась. Думала, отпустят. Но нет.
— Они вырезали у тебя почку, — прошептала я.
— И часть печени, — кивнула она. — Без наркоза. Чтобы не тратиться. Я кричала, пока не потеряла сознание. Когда очнулась — лежала в луже крови, с зашитым разрезом на животе, и не могла пошевелиться. Меня выбросили на свалку. Как мусор. Нашли случайно — местные собирали пластик, услышали стоны.
Она заплакала. Тихо, беззвучно, только слезы текли по щекам. Я не выдержала, наклонилась, обняла ее, прижала к себе. Она вздрогнула сначала, а потом обмякла, уткнулась лицом мне в плечо и зарыдала в голос. Я гладила ее по коротко стриженным волосам и чувствовала, как содрогается ее тело от рыданий.
— Я не знаю, как жить дальше, — прошептала она сквозь слезы. — У меня ничего нет. Ни документов, ни денег, ни дома. Ни даже нормального тела. Я никому не нужна.
— Ты нужна, — сказала я твердо. — Ты нужна. Хотя бы для того, чтобы рассказать правду. Чтобы его посадили. Чтобы другие женщины не прошли через то, через что прошла ты.
— Зачем тебе это? — спросила она, отстраняясь, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Он твой муж. Отец твоих детей. Ты должна защищать его, а не топить.
— Он перестал быть моим мужем в тот момент, когда притворился мертвым, — ответила я. — И он перестал быть отцом, когда продал тебя. Такой человек не имеет права быть рядом с моими детьми. Он опасен. Для всех.
Она смотрела на меня долго, пристально, будто пыталась разглядеть что-то в глубине моих глаз.
— Ты не такая, как я думала, — сказала наконец. — Я представляла тебя другой. Холодной, высокомерной, правильной. А ты… ты просто женщина. Которая тоже страдала из-за него.
— Мы все страдали, — ответила я. — Просто по-разному.
Мы замолчали. В палате снова стало тихо — только писк приборов и шорох кондиционера.
