что-то доказать, а вот обвинить- за милую душу. Нужно ударить сильнее. Нужно перевести стрелки. Нужно сделать так, чтобы он сам оказался в положении обвиняемого, как и заслуживает.
И где его Светка? В Россию она точно не возвращалась. Это тоже подохрительно. Нового мужика нашла? Мой контакт ничего про нее не знал…
Я сидел в кабинете до двух ночи, перебирая варианты. Звонил людям в Москве, на Бали, в других городах. Просил, настаивал, угрожал, обещал. К утру у меня был план.
Он был рискованным. Он требовал личного присутствия на острове. Но другого выхода я не видел.
Когда я вернулся в спальню, Аня уже проснулась. Сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в окно на серое московское утро.
— Ты не спал? — спросила она, не оборачиваясь.
— Нет. Думал.
— О чем?
Я подошел, сел рядом, взял ее за руку. Она была теплой, живой.
— О нас. О том, что делать дальше.
Она повернулась ко мне. В ее глазах не было страха. Была усталость. И какая-то странная, новая решимость.
— Что ты придумал?
Я помолчал секунду, собираясь с мыслями.
— Нужно лететь на Бали, — сказал я. — Там есть люди, которые видели Илью все это время. Они могут подтвердить, что он не был ни в каком скам-центре. Что он просто жил там, отдыхал, тратил деньги. Если мы получим их показания, его заявление рассыплется. А его самого привлекут за ложный донос. И за мошенничество со страховкой — потому что он сам участвовал в том, чтобы его признали погибшим. Ну и… еще надо кое-что разузнать… Я знаю Илью, Аня. У него всегда была эта гнильца… Подлое сделать…
Она молчала. Смотрела на меня, и я видел, как в ее глазах борются страх и надежда.
— Ты один поедешь?
— Нет, — улыбнулся ей, — с тобой, конечно. И с детьми. У Дани же каникулы в школе весенние... Кстати. Полетели на отдых, Аня, — сказал я, глядя ей в глаза.
Она зависла. Я видел, как в ее голове проносятся мысли — одна страшнее другой. Бали. Там, где он был. Там, где он жил. Там, где он был счастлив без нас.
— Я не могу, — прошептала она. — Марк, я не могу туда. Там... он...
— Вот потому и надо поехать, — сжал ее руку, — потому что тебе надо переработать эту боль, Аня. Бали ему не принадлежит. Ты ему не принадлежишь. И даже общее прошлое не делает вас родными. Да черт, даже дети вас не делают родными! После такого его отношения!
Она молчала. Я видел, как она борется с собой. Как страх перед этим местом, которое стало символом предательства, борется с желанием защитить детей, защитить себя, защитить нас.
— Полетели, — повторил я. — Вместе. Я буду рядом. Всегда.
Она смотрела на меня. Долго. Пристально. Потом перевела взгляд на дверь, за которой спали дети. На эту комнату, которая стала для нас убежищем. На окно, за которым начинался новый день.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Полетели.
В ее голосе не было энтузиазма. Но была решимость. Та самая, которая помогала ей выживать все эти полтора года. Та, которую я любил и которой восхищался.
Я поцеловал ее. Крепко, уверенно, обещая все, что не мог выразить словами.
— Собирай вещи, — сказал я, отстраняясь. — Я закажу билеты. Вылетаем завтра утром.
Она кивнула, встала с кровати. На пороге
И она ушла будить детей, а я остался сидеть на кровати, слушая, как бьется мое сердце. Громко, часто, как перед боем.
Потому что это и был бой. За нее. За детей. За наше будущее.
И я не собирался проигрывать.
Я уничтожу этого человека. Потому что он не заслуживает даже толики правды и понимания…
Глава 23
АННА
Бали встретил нас влажным, тяжелым воздухом, который сразу с трапа облепил кожу, как вторая, чужая плоть. После нашего московского марта, после ледяного ветра и серого неба, этот тропический парник казался не реальностью, а декорацией к фильму, в который меня засунули без предупреждения. Мне было парко и муторно. Странное ощущение. Той самой свободы и легкости, о которой говорят все дауншифтеры, да и которую мы раньше испытывали, когда пару раз сюда прилетали туристами, я не испытывала. Возможно, дело было в ассоциациях…
Марк вел нас через терминал аэропорта Денпасар, одной рукой толкая тележку с чемоданами, другой придерживая за плечо Даню, который вертел головой во все стороны, разглядывая непривычные лица и яркие вывески на непонятном языке. Когда мы тут были в последний раз, он был еще совсем малышом, а Лики не было вообще… В последний раз… С Ильей… Семьей, которой, видимо, не было и тогда…
Лика спала у меня на руках, утомленная перелетом, ее голова тяжело лежала на моем плече, и я чувствовала, как насквозь мокрая от пота футболка прилипает к спине.
— Мам, тут жарко, как в бане, — пожаловался Даня, стягивая с себя кофту, которую я заставила его надеть перед вылетом, боясь, что в самолете будет холодно. Глупо. Какая же я глупая со своими материнскими страхами, которые никуда не делись, даже когда весь остальной мир рухнул. На самом деле, холодно было от кондиционера, но надо было мне проконтролировать уже снаружи… Просто… Просто внутри такой сумбур…
— Ничего, сынок, привыкнешь, — ответил Марк за меня, бросая быстрый взгляд в мою сторону. В его глазах мелькнуло беспокойство — он видел, что я на пределе. Что держусь только на инстинкте, на чистой, животной необходимости довести этот перелет до конца, донести детей, не развалиться на части посреди чужой страны.
Мне было не по себе. Не от жары, не от смены часовых поясов. От всего.
От того, что я здесь. На этом острове. Там, где он провел полтора года. Там, где он был счастлив. Там, где он был свободен от нас…
Я смотрела на пальмы за стеклянными дверями аэропорта, на яркие, неестественно зеленые листья, на низкое, будто бы сплющенное небо,
