меня были шансы с глубоко замужней?
Когда он позвонил мне в тот день, через два часа после новостей о катастрофе, я уже знал, что скажу. Я не стал его отговаривать. Я предложил помощь. Даже не помог — подтолкнул. Аккуратно, профессионально, как делал сотни раз в бизнесе, убирая конкурентов с пути.
— Я помогу тебе исчезнуть, — сказал я спокойно. — Но ты уходишь насовсем. Никаких звонков. Никаких писем. Никакого возвращения. Ты мертв для всех. Согласен?
Он согласился. Идиот. Он даже не понял, что я только что подписал ему приговор. Не смертный, нет. Хуже. Приговор к жизни без нее. Без детей. Без всего, что он имел и не ценил.
Я организовал все быстро. Паспорт, билеты, деньги. Сказал, что улажу вопросы с авиакомпанией, чтобы следы вели в никуда. Подкупил кого надо, надавил на кого надо. Илья улетел на Бали через три дня, прихватив с собой свою дешевую продавщицу с бензоколонки.
А я остался. Кто-то собирал камни, как в притче. А я собирал осколки. Чтобы быть рядом. Чтобы ждать.
Я ждал. Полтора года. Не торопил, не давил, не намекал. Просто был. Сначала — опора, плечо, друг. Потом — необходимость, привычка, часть жизни. Потом — надежда.
Она привыкла ко мне. Она доверилась мне. Она полюбила меня…
Я знал это. Чувствовал каждым вздохом, каждым взглядом, каждым случайным прикосновением, которое задерживалось на секунду дольше, чем нужно. Она боялась признаться себе в этом, боялась предать его память, боялась, что это неправильно, слишком рано, слишком цинично. Но она тянулась ко мне. Инстинктивно, как цветок к солнцу.
Но Илья вернулся.
Я знал, что это случится. Я следил за ним через свои каналы, знал, что он мечется, что ссорится со своей бабой, что хочет обратно. Я знал, что рано или поздно он решит вернуться. Это было закономерно в его утопии. И подготовился.
Но не к тому, что он появится в ЗАГСе.
В тот момент, когда дверь распахнулась и я увидел его на пороге — загорелого, исхудавшего, с горящими безумным огнем глазами, — я понял: все мои расчеты, вся моя подготовка, все эти полтора года тихой войны — все пошло прахом. Потому что он был жив. Потому что он был здесь. Потому что в глазах Ани, когда она посмотрела на него, я увидел то, что боялся увидеть больше всего.
Не любовь. Нет. Любви там уже не было.
Было прошлое. Связь. Общая история, дети, годы, которые я никогда не смогу отменить.
И ненависть. Такая же сильная, как когда-то была любовь.
Она выгнала нас обоих. И правильно сделала. Мы оба заслужили. Я — за ложь. Он — за предательство. Она стояла там, в своем платье цвета шампань, с ножом в руке, и смотрела на нас, как на врагов. На меня, который вытащил ее из ада, и на него, который сбросил ее туда. Мы были для нее одинаковыми. Оба — предатели. Оба — лжецы. Оба — чужие.
Когда я увидел ее — бледную, с красными глазами, сжавшуюся в комок на кухне у сестры, — я поклялся себе: больше никто не причинит ей боль. Ни он. Ни я. Никто.
Я осторожно высвободил руку, приподнялся на локте, глядя на ее спящее лицо. Во сне она была совсем девочкой — беззащитной, открытой, не спрятанной за броней, которую носила днем. Я провел пальцами по ее щеке, по губам, по шее. Она вздохнула во сне, улыбнулась чему-то, придвинулась ближе.
— Я все решу, — прошептал я, хотя она не слышала. — Я обещаю.
Потом встал, натянул джинсы, вышел из спальни, прикрыв дверь. Спустился в кабинет, включил компьютер. Нужно было работать. Нужно было думать. Нужно было опередить Илью, пока он не наделал глупостей.
Скам-центр.
Это была его версия, которую он зачем-то ец навязывал. Значит, и в суде будет на это давить… Его алиби. Его попытка обелить себя в ее глазах и глазах общественности. «Меня держали в рабстве», — кричал он на кухне. «Я был жертвой», — твердил он, когда она выгоняла его.
Вранье. Я знал это точно. Мои люди на Бали отслеживали его передвижения все эти полтора года. Он не был ни в каком скам-центре. Он снимал халупу в Убуде, трахал свою дуру, пил пиво и ныл о том, как ему плохо. Никакого рабства. Никакого насилия. Обычный мужик, который променял семью на молодое тело и понял, что ошибся, когда стало слишком поздно.
Я открыл ноутбук, зашел в защищенную папку, куда сбрасывал всю информацию по Илье за последние полтора года. Фото, видео, скриншоты переписок, показания свидетелей. Все это было. Я готовился к войне с того самого дня, как отправил его на Бали. Знал, что он вернется. Знал, что будет биться. Знал, что мне придется доказывать свое право быть рядом с ней.
Я пролистал досье, остановился на контакте человека, с которым мы связывались, когда я собирал информацию о жизни Ильи на острове. Русский экспат, старый знакомый по бизнесу, который жил на Бали лет десять и знал там всех — от мелких торговцев до крупных чиновников.
Он подтвердил, что Илья не был ни в каком скам-центре. Он просто жил. Пил, гулял, иногда подрабатывал на каких-то шабашках, когда кончались деньги. Его баба — Светка — работала в местном кафе, разносила заказы. Они снимали дешевую виллу, постоянно ссорились, мирились, снова ссорились.
— Нормальный мужик, — сказал тогда мой знакомый. — Ничего криминального. Просто неудачник, который сбежал от своей жизни и теперь жалеет. Таких тут каждый второй.
Теперь нужно было действовать быстро. Илья подал заявление в полицию. Я узнал об этом сегодня вечером, когда позвонил адвокат, которого я нанял на всякий случай. Адвокат сказал, что заявление принято, что по нему начата проверка, что в ближайшее время Аню могут вызвать на допрос.
— Нужно опередить события, — сказал адвокат. — Нужны доказательства того, что она не знала. И что Илья врет про скам-центр.
— Доказательства есть, — ответил я. — Я подготовлю.
Но я понимал, что просто показать, что он врет, недостаточно. Все жти темы вокруг скам-центров максимально серые… В том-то и проблема. Трудно
