Я разделся, не спеша, давая ей время остановить меня, если она захочет. Но она молчала. Просто следила за моими движениями, и ее дыхание становилось глубже.
Наши тела встретились — горячие, живые, настоящие. Я целовал ее лицо, шею, плечи, грудь, живот, каждый раз задерживаясь на секунду дольше, чтобы она привыкла, чтобы расслабилась. Она выгибалась под моими губами, и ее тихие стоны были музыкой, которую я ждал годами.
— Марк, — прошептала она, когда я навис над ней. — Пожалуйста...
Я не заставил ждать...
Не было ни спешки, ни суеты. Был ритм, который мы находили вместе. Она шептала что-то, я не разбирал слов — только интонации, только тепло ее дыхания на своей шее. В какой-то момент она впилась ногтями мне в спину, выгнулась, и я почувствовал, как ее тело содрогается от первого спазма. Не отпуская, не ускоряясь, я дал ей время, а потом позволил себе упасть в этот водоворот следом.
Мы лежали в темноте, переплетенные, мокрые от пота, и я чувствовал, как бьется ее сердце. Ровно, спокойно, в унисон с моим.
— Это было... - начала она, но не закончила.
— Это было правильно… Впервые за долгое время — правильно.
Я поцеловал ее в макушку.
— Спи, — сказал я. — Я никуда не уйду.
— Знаю, — ответила она и закрыла глаза.
Я смотрел на нее, на светотени, скользящие по ее лицу, и думал о том, что это только начало. Впереди война с прошлым, разборки с Ильей, вопросы без ответов. Но сейчас, в этот момент, у меня было все, что нужно. Моя женщина. Мои дети. Мой дом.
Остальное — решаемо.
Ради них.
Парадокс- то, от чего он отказался без сожаления и сомнений, для меня стало целым миром…
Глава 22
МАРК
Я не спал.
Она лежала рядом, свернувшись калачиком, уткнувшись носом мне в плечо, и дышала так ровно и глубоко, что я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Свет от уличных фонарей просачивался сквозь неплотно задернутые шторы, выхватывал из темноты ее волосы, разметавшиеся по подушке, изгиб плеча, тонкую кисть руки, которую я так и не выпустил из своей ладони.
Моя.
Наконец-то моя.
Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, теплое, почти болезненное. То, чего я боялся себе позволить все эти годы. То, что прятал за насмешливыми улыбками и дежурной заботой. То, ради чего я, сам того не понимая, выстраивал всю свою жизнь, как карточный домик, готовый рухнуть от любого неверного движения.
Я люблю тебя.
Слова крутились в голове, просились наружу, но я не произносил их. Не сейчас. Она сказала первой — «я люблю тебя», прошептала в темноту, и у меня сердце остановилось на секунду, а потом забилось так, что, казалось, разорвет грудную клетку. Я не ответил. Просто поцеловал ее в макушку и прижал крепче. Потому что боялся, что если открою рот, то сорвусь. Скажу слишком много. Слишком громко. Слишком по-настоящему.
Я боялся спугнуть эту хрупкую, только-только начавшуюся реальность.
Аня заворочалась во сне, что-то прошептала, придвинулась ближе. Я замер, прислушиваясь к ее дыханию. Ровное, спокойное. Впервые за полтора года — по-настоящему спокойное. Не то прерывистое, судорожное, каким она дышала в те первые месяцы, когда я ночами сидел у нее в гостиной, боясь, что она наглотается таблеток или просто перестанет дышать от тоски.
Я вспомнил тот первый месяц после катастрофы. Она не плакала. Это было страшнее любых рыданий. Она просто... отсутствовала. Тело — здесь, в этом доме, среди детей, среди вещей, которые напоминали о нем. А душа — там, в черной воде, куда упал самолет. Я приходил каждый день. Приносил продукты, забирал детей в парк, делал вид, что все в порядке, что я просто друг семьи, выполняющий свой долг.
Долг.
Какое лицемерное слово.
Я врал ей с первого дня. Знал, что Илья жив. Знал, где он. Знал, с кем. И помогал ему оставаться мертвым. Знал, что воды Черного моря не поглотили его… Знал и молчал, потому что не было у меня тогда для нее другой правды… Я был так убеждет в ее безотносительной любви к ничтожному мужу, что хоть так, хоть сбоку хотел подмазаться…
Потому что хотел ее.
Я хотел ее с того самого дня, когда Илья впервые привел ее в нашу общую компанию. Студентка, скромная, с огромными глазами и копной каштановых волос, она смотрела на моего друга так, как смотрят только раз в жизни — всем сердцем, без остатка, навсегда. Я тогда подумал: «Повезло тебе, Илюха. Такую — найти». А потом подумал: «И за что она тебе?»
Она не смотрела на меня. Никогда. Я был для нее просто тенью мужа, его лучшим другом, крестным ее сына. Она улыбалась мне вежливо, наливала чай, спрашивала о делах. А все это время я видел только ее. Слышал только ее голос. Запоминал, как пахнут ее духи, когда она проходит мимо.
Я ждал. Четырнадцать лет. Терпеливо, как удав. Знал, что Илья ее не достоин. Видел, как он относится к ней — с пренебрежением, с привычностью, с той убийственной уверенностью, что она никуда не денется. Видел, как он засматривается на других. Как задерживается в командировках. Как врет ей о встречах и переговорах. Его баба последняя была далеко не первой… Вот что было ужасным. Вот что самое ужасное в гулящих, неверных мужиках. Здесь важен сам факт измены. Объект- дело второстепенное.
Я видел это все и знал. И ничего не говорил.
Потому что надеялся глубоко в душе. Потому что знал — он сорвется. Рано или поздно. Слишком много свободы, слишком мало уважения, слишком большая уверенность в своей безнаказанности. И тогда я буду рядом. Я, а не он.
Виноват ли я в этом? Плохой ли я человек? Богу решать… Но одно я знал точно- Аня из тех женщин, кто по доброй воле бы не изменяли… Это просто невозможно в ее картине мира. А какие еще у
