приходила. Каждый день. Садилась на стул у кровати и молчала. Иногда читала вслух — книги, которые брала с виллы. Детективы, любовные романы, все, что попадалось под руку. Она не реагировала. Лежала с закрытыми глазами, и только писк приборов говорил о том, что она жива.
В тот день я читала «Гордость и предубеждение» — единственную книгу на русском, которую нашла в шкафу на вилле. Я уже дочитала до середины, когда вдруг услышала ее голос.
— Остановитесь.
Я замерла. Книга выпала из рук. Светлана лежала с открытыми глазами и смотрела на меня. Не сквозь меня — на меня.
— Вы… вы жена Ильи, да? — спросила она. Голос был слабым, хриплым, но в нем слышалась сталь.
— Да, — ответила я. — Меня зовут Анна.
— Я знаю, — прошептала она. — Я… я видела ваши фото. У него в телефоне. Вы красивая.
Я молчала. Не знала, что ответить. Что говорят в таких ситуациях? «Спасибо»? «Мне жаль»? «Я ненавижу тебя»?
— Зачем вы здесь? — спросила она. — Зачем приехали?
— За правдой, — ответила я. — Он вернулся. Илья. Он вернулся в Москву. Он требует, чтобы я приняла его обратно. Грозит тюрьмой, если не соглашусь. Говорит, что был в скам-центре, что его держали в рабстве, что он жертва…
Она рассмеялась. Тихо, надрывно, и смех этот перешел в кашель, от которого затряслась кровать, запищали приборы. Я вскочила, хотела позвать медсестру, но она схватила меня за руку. Схватила — слабо, но цепко, как тонущий хватается за соломинку.
— Не надо, — прошептала она. — Не надо. Я в порядке. Просто… просто смешно.
— Что смешно? — спросила я, опускаясь обратно на стул.
— Он — жертва, — она снова попыталась рассмеяться, но на этот раз получилось тише, спокойнее. — Он, который… который…
Она замолчала. Глаза наполнились слезами. Я смотрела, как они текут по ее бледным щекам, оставляя мокрые дорожки, и чувствовала, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое, невыносимое.
— Что он сделал? — спросила я. — Расскажите мне. Пожалуйста.
Она молчала долго. Так долго, что я уже думала — она снова провалилась в забытье, что наш разговор не состоялся, что я не услышу правды. Но потом она заговорила. Тихим, прерывистым голосом, который с каждой фразой становился все увереннее.
— Я была дура, — сказала она. — Деревенская дура, которая поверила, что принц на белом мерседесе ее спасет. Он был таким… щедрым. Внимательным. Говорил, что я красивая, что я умная, что я достойна большего. А я… я верила. Каждая девушка мечтает о таком, правда? О мужчине, который оценит, который поднимет, который вытащит из грязи.
Она замолчала, перевела дыхание. Я ждала.
— Мы улетели на Бали. Он сказал — новая жизнь, чистый лист, мы будем счастливы. Я поверила. Глупая. Думала, он меня любит. Думала, он ради меня бросил жену, детей, все. А он… он просто хотел сбежать. От вас. От долгов. От всего…
— Почему вы расстались? — спросила я.
Она усмехнулась. Горько, зло.
— Потому что я надоела ему. Как игрушка, которая перестала быть новой. Он начал пить, срываться, кричать. Обвинял меня в том, что я испортила ему жизнь, что из-за меня он потерял семью, бизнес, все. А потом… потом он проиграл крупную сумму в казино. И пришел ко мне с предложением.
— С каким? — спросила я, хотя уже догадывалась.
Она посмотрела на меня. В ее глазах была такая боль, что у меня перехватило дыхание.
— Он сказал, что есть работа. Хорошая, высокооплачиваемая. Нужно только подписать бумаги, сходить на собеседование. Я согласилась. Потому что верила ему. Потому что думала — он желает мне добра. Господи, какая же я была дура.
Она замолчала. Я видела, как она борется с собой — хочет рассказать, но не может, задыхается от ужаса, который до сих пор живет в ней.
— Не продолжайте, — сказала я тихо. — Я поняла.
— Нет, — она покачала головой. — Вы не поняли. Вы не можете понять. Вы не были там. Вы не знаете, что такое — проснуться в подвале, прикованной к кровати, с кляпом во рту. Не знаете, что такое — когда тебя насилуют, бьют, морят голодом, а ты не можешь даже закричать, потому что крик заглушает музыка из динамиков. Не знаете, что такое — когда тебя везут в операционную без наркоза, потому что «так дешевле», и ты чувствуешь, как нож входит в твое тело, как что-то вырезают, как кровь заливает простыни, а ты не можешь умереть, потому что смерть — это слишком легкий выход.
Она плакала. Слезы текли по ее лицу, смешиваясь с потом и кровью, которая сочилась из-под бинтов. Я смотрела на нее и не могла пошевелиться. Слова застревали в горле.
— Его там не было, — продолжила она. — Я не знаю, знал ли он, что со мной сделают. Может, он думал, что я просто буду работать в колл-центре, обманывать людей по телефону. А может… может, ему было плевать. Он получил то, что хотел — его долг списали. А я… я стала товаром.
Она закрыла глаза. Приборы запищали громче. Я встала, подошла к двери, позвала медсестру. Та вбежала, что-то защебетала, вколола ей успокоительное. Светлана обмякла, провалилась в сон.
Я вышла в коридор. Села на пластиковый стул, привалилась спиной к стене и закрыла глаза.
Передо мной стояло его лицо. Ильи. Моего мужа. Отца моих детей. Человека, который продал любовницу, чтобы расплатиться с долгами. Который как минимум мог догадываться, что ее насилуют, режут, калечат — и не подал пальцем, чтобы помочь. Который, возможно, сам выбрал для нее эту участь.
Я вспомнила его слова: «Я был в скам-центре, меня держали в рабстве, я жертва»…
Какая чудовищная, циничная ложь.
Он не был жертвой. Он был палачом.
Правда была страшнее любых его выдумок.
Вечером, когда солнце садилось в океан, окрашивая небо в кроваво-красные тона, Марк нашел меня на веранде. Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела на горизонт. В голове было пусто. Только одна мысль, назойливая, как муха: «Что теперь? Что теперь? Что теперь?»
— Она рассказала? — спросил Марк, садясь
