Может она и забыла, что он там есть. Может и замки уже поменяла. Нет, не поменяла… Ключ подошел.
Я вошел тихо. Осторожно ступал по плитке в прихожей, стараясь не скрипеть. Слышал, как на кухне журчит вода. Аня. Я узнал бы этот звук из тысячи. То, как она наливает воду. То, как ставит стакан на столешницу. Это было частью меня, частью той жизни, которую я добровольно убил.
Я замер в тени коридора. Смотрел на нее. Она стояла ко мне спиной, в этом дурацком платье цвета шампань. Платье невесты. Платье для другого. Волосы растрепаны, плечи опущены. Она смотрела в окно, на сад, и даже со спины было видно, как ей больно. Как ей плохо. Как она одна…
И тут я сорвался. Вместо того чтобы выйти, подойти, обнять, сказать что-то нормальное, человеческое, — я полез наверх. К детям. Как вор. Как последний идиот…
Я хотел их увидеть. Просто увидеть. Украдкой. Хотя бы во сне. Я поднялся по лестнице, стараясь ступать бесшумно, и пошел по коридору к комнате Лики. Дверь была приоткрыта. Я заглянул.
Она лежала в своей кроватке, обняв зайца. Моя дочь. Моя маленькая девочка. Она выросла. Когда я уезжал, она была совсем крохой, а сейчас… Я смотрел на нее, и внутри все разрывалось на части. Глаза защипало. Я не плакал… я не помню, когда плакал в последний раз. Наверное, никогда. Но сейчас… сейчас слезы подступили к горлу, душили, не давали дышать.
— Папа?
Голос прозвучал как гром среди ясного неба. Лика открыла глаза и смотрела на меня. Не испуганно. Не удивленно. Она просто смотрела, будто видела привидение. Или будто ждала.
— Папа, ты вернулся? — прошептала она. — А мама сказала, что ты в командировке…
Я не выдержал. Шагнул в комнату, присел на край кровати, погладил ее по голове. Такая мягкая, теплая…
— Я вернулся, дочка, — прошептал я, и голос предательски дрогнул. — Я вернулся.
— А дядя Марк говорил, что ты на небе, — серьезно сказала Лика. — А я не верила. Я знала, что ты живой. Я чувствовала…
Я замер. Дядя Марк говорил… Этот урод говорил моим детям, что я мертв?! Он просто отрезал меня от них окончательно… Да, сейчас я понимаю, как же коварен он был…
— Я живой, малышка, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я всегда был живой. Просто… так получилось.
— А ты останешься? — Лика смотрела на меня с такой надеждой, что сердце сжалось в кулак. — Ты больше не уйдешь? Ты же не снишься мне?!
— Я… — я не знал, что ответить. Я хотел остаться. Хотел кричать, что останусь навсегда. Но я не имел права. Не сейчас. Мне надо сначала Аню убедить…
И в этот момент сзади раздался голос. Тихий. Страшный. Ледяной.
— Илья. Встал. Отошел от нее…
Я обернулся. В дверях стояла Аня. Бледная, как полотно, с глазами, полными такого ужаса и боли, что мне стало физически холодно. Но в этом ужасе уже не было прежней любви. Только страх. Страх за детей. И ненависть. Глубокая, как океан, от которого мне было тошно последние полгода…
— Аня, я только… — начал я, поднимаясь.
— Я сказала: отошел от нее, — повторила она шепотом, — ты не смеешь к ним прикасаться. Ты не смеешь к ним подходить. Ты мертв, Илья. Для них ты мертв…
Лика захныкала.
В голове запульсировало от отчаяния.
— Аня, — я шагнул к ней, пытаясь взять за руку, увести из детской, чтобы не пугать Лику. — Давай спустимся. Поговорим. Только не здесь. Не при ней.
Она дернулась, как от удара током, и отшатнулась в коридор. Я вышел за ней, прикрыв дверь в детскую. Мы стояли друг напротив друга в полумраке коридора. Между нами — пропасть в полтора года лжи. И двое детей за стеной, которые не должны этого слышать.
— Ты ворвался в мой дом, — зашипела она, и в глазах стояли слезы, которые она сдерживала из последних сил. — Ты пробрался как вор. Ты посмел тронуть моего ребенка. Ты…
— Моего ребенка! — перебил я, и во мне вскипело то самое, что гнало меня сюда через полмира. — Моих детей, Аня! Я их отец! Я имею право!
— Ты потерял это право, когда притворился мертвым! — выкрикнула она, забыв о тишине. — Когда выбрал другую! Когда сбежал, как трус!
— Я не сбегал! — зарычал я, сжимая кулаки. — Были обстоятельства! Ты даже не знаешь всей правды!
Лика за дверью заплакала сильнее.
Лицо Ани стало каменным.
— Иди вниз, — злобно она прошипела, — мне нужно успокоить дочь. Сказать, что ей приснился кошмар…
Она быстро зашла обратно к дочери, захлопнув дверь у моего носа. К сыну идти не решился. Спустился на кухню. В нерешительности сел за остров. Глаз упал на нашу кофемашину… Каждое утро она мне делала кофе, кормила… Это был наш мир. Мир, который все еще был знаком до последней детали, но в котором уже не было мне места…
Она спустилась через полчаса. Когда взгляд напоролся на меня, глубоко и раздраженно выдохнула.
— Я ожидала, что ты уберешься, Илья. Что непонятного?
— Аня, давай поговорим… Выслушай мою правду, а?!
— Ах, правду? — Аня усмехнулась. — Так твой правда и так понятна. Правда в том, что ты жив. Что ты полтора года где-то шлялся, пока я… — ее голос сорвался, — пока я думала, что ты погиб дикой, мучительной смертью и даже трупа твоего нет, даже прах невозможно упокоить. Пока дети спрашивали, где папа. Пока я ночами не спала, рыдала в подушку. А ты… ты…
— А что я?! — взорвался я, и слова понеслись сами, оправдывая, объясняя, но звучало все это жалко даже для меня самого. Все так понятно, рельефно вырисовывающиеся во время полета, пока я репетировал, аргумента, на поверку оказались замком на песке. Я сыпался… — Я запутался! Устал! Долги, проблемы, бизнес летел в пропасть! Я думал, так будет лучше для всех! Страховка, свобода, новая жизнь… Я не планировал это! Так получилось! Кризис среднего возраста, Аня! А потом… Потом я попал в скам-центр. Потом…
Она молчала. Страшно было это
