человек, которого они почти назвали новым папой, — лжец и соучастник. Они просто ждут маму, которая обещала вернуться и все им рассказать.
Что я им скажу?
«Дети, ваш папа не болел. Он просто устал от нас и уехал на Бали с тетей. А дядя Марк, который вас водил в аквапарк, знал об этом все время, но молчал, потому что хотел занять папино место»?
Какими словами это говорят восьмилетнему ребенку? Как смотрят в глаза шестилетней девочке, которая до сих пор вздрагивает, когда слышит слово «папа»?
Я сижу на пассажирском сиденье и смотрю в одну точку. За окном проплывает город. Люди спешат по своим делам. Солнце светит. Мир не рухнул. Он продолжает вращаться с равнодушием часового механизма. Только мой мир разлетелся на осколки, и эти осколки теперь режут изнутри. Словно бы крушение… моего самолета… И реально ведь, получается, для меня авиакатастрофа все равно была…
— Ань, — Лена осторожно трогает меня за плечо, когда мы останавливаемся на светофоре. — Ты как?
— Я хочу понять одну вещь, — говорю я, не поворачивая головы. — Ты знала?
Лена вздрагивает.
— Что? Нет! Ань, ты что! Я ничего не знала! Я клянусь тебе! Я думала, он погиб!
— Хорошо, — перебиваю я. — Верю.
И действительно верю. Лена не умеет врать. Если бы она знала, она бы спалилась в первую же минуту. Она слишком эмоциональная, слишком живая. Не то что я теперь. Самое ужасное, что я сейчас всех подозреваю…
— Но Марк... — Лена мнется. — Ань, ты уверена, что он... ну, что он специально? Может, он правда хотел тебя защитить?
Я молчу. Потому что не знаю ответа. Потому что в этой темноте, куда я провалилась, нет места для адвокатов. Есть только факты: Марк знал. Марк помог Илье сбежать. Марк полтора года смотрел, как я умираю от горя, и молчал. А потом... потом ждал. Приручал. Занимал место.
Он говорил, что любит. Может, и правда любит. Но разве любовь строится на лжи? Разве можно войти в чужой дом через дверь, которую запер предатель, и назвать это спасением?
Мы подъезжаем к поселку. Знакомые улицы, знакомые дома. Наш — светлый, двухэтажный, с яблоневым садом, который мы с Ильей сажали вместе. Дура. Какая же я дура. Я поливала эти яблони, думая о нас. А он в это время, наверное, поливал чем-то другим свою... Ту, ради которой он притворился мертвым.
В горле встает ком. Тошнота подкатывает к горлу, но я давлю ее усилием воли. Не сейчас. Потом. Дома. В ванной. Когда никто не увидит.
Лена паркуется у калитки. Я выхожу, и ноги подкашиваются. Приходится ухватиться за машину, чтобы не упасть. Лена бросается ко мне, но я отстраняюсь.
— Я сама.
— Ань, давай я зайду? Посижу с тобой? Детей уложу? Ты же...
— Нет. — Я смотрю на нее. В ее глазах слезы. Она переживает. Ей правда больно. Но она не понимает главного: мне сейчас нельзя быть с кем-то. Я не вынесу чужого сочувствия. Оно раздавит. Я должна справиться сама. Или не справиться — это уж как выйдет. — Лен, пожалуйста. Я позвоню. Если что — позвоню. Но сейчас мне нужно побыть одной. С ними…
Она колеблется. Вижу, как ей хочется спорить, возражать, защищать. Но что-то в моем лице, наверное, останавливает.
— Хорошо. — Она обнимает меня, быстро и крепко. — Но ты звони. В любое время. Я приеду.
— Спасибо.
Я иду к дому. Ключи звенят в руках. Странно, руки не трясутся. Вообще ничего не трясется. Внутри — вакуум. Такое ощущение, что меня заморозили, а потом разморозили неправильно, и теперь я существую в режиме энергосбережения.
Дверь открывается. Из прихожей слышны голоса — няня возится с детьми в гостиной.
— Мама! — Лика первой вылетает навстречу. Она в пижаме, с зайцем под мышкой, щеки розовые после ванны. — Мамочка, ты пришла! А мы тебя ждали! А дядя Марк где? А как же свадьба?
Я приседаю, обнимаю ее. Вдыхаю запах детского шампуня. Самый родной запах в мире.
— Дядя Марк... сегодня не придет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У него дела.
— А завтра? — Даня появляется в дверях гостиной. Смотрит на меня с подозрением. Дети — они чувствуют. У них радар на материнское состояние настроен точнее любого прибора. — Он обещал в воскресенье в кино.
— Даниил, — я встаю, беру себя в руки. — Мы поговорим об этом завтра. Хорошо? Сейчас поздно. Вам пора спать.
— Но мультик! — тянет Лика.
— Без мультика. — Я целую ее в макушку. — Идем. Я вам почитаю.
Чтение становится спасением. Я сижу на краю кровати Лики, раскрываю книжку про Винни-Пуха и читаю механически, не вникая в слова. Главное — ритм. Главное — не сорваться. Лика засыпает быстро, уткнувшись носом в зайца. Даня дольше ворочается, но тоже сдается.
Я сижу в темноте, слушая их дыхание, и думаю: как я скажу им завтра? Что я скажу? «Ваш папа не умер, он просто вас не любил»? Нет. Этого я не скажу никогда. Пусть лучше думают, что он погиб героем, чем узнают правду. Для детей он останется тем, кем был — папой, который улетел в командировку и не вернулся. Я не отниму у них эту память. Даже если она фальшивая. Даже если ради этого мне придется врать им всю жизнь.
Но внутри, в той черной пустоте, где недавно было сердце, поднимается что-то другое. Не боль. Не гнев. Агония. Чистая, беспримесная агония осознания.
Я перебираю в голове каждый день полутора годов. Каждую минуту, когда я рыдала в подушку. Каждую ночь, когда не могла уснуть без таблеток. Каждый детский вопрос «а когда папа вернется?», на который я придумывала безобидные отговорки. И все это время он был там. Живой. Здоровый. С ней.
С женщиной, которую я не знаю. С женщиной, из-за которой он обменял нас на тропический рай.
Мой брак с Ильей... Он был ненастоящим. Осознание приходит не сразу, оно наползает медленно, как туман. Все эти годы я любила не человека, а картинку. Идеального мужа, отца, семьянина. А настоящий
