Когда впоследствии поставили «Снегурочку», оперу Римского-Корсакова, то она получилась много интереснее и фантастичнее. Первой Снегурочкой была молодая Г. Н. Федотова, тогда еще Позднякова.
Федотова часто бывала в Большом театре не только по службе, но и по делам личного характера. В духовом оркестре сцены служил музыкант Цуканов (сестра его танцовала в балете и отличалась неимоверной толщиной), с которым была очень дружна Гликерия Николаевна. Часто можно было видеть за какой нибудь кулисой мужественную и даже отчасти неуклюжую фигуру оркестранта и рядом с ним хрупкую, женственную, изящную фигурку молодой драматической премьерши.
Н. А. Никулина в молодости отличалась своеобразной цыганской красотой, нравившейся многим. У нее была масса поклонников. Особенно хороша была Никулина в роли Варвары в «Грозе» Островского. Ее жгучая красота и пылкий темперамент как нельзя больше подходили к исполняемой роли. Для ее бенефиса в 1882 году было решено поставить пьесу Л. Н. Толстого «Власть Тьмы», сюжет которой был взят из одного уголовного дела и сообщен Льву Николаевичу покойным Н. В. Давыдовым[52]. Толстому в свое время понравилась эта тема и он в короткий срок написал свое великое произведение, наделавшее столько шуму и имевшее такой огромный успех и в России и за границей. Декорационная часть этого спектакля была поручена мне. Дирекция московских театров, употреблявшая все усилия, чтобы эта постановка была по возможности безукоризненной нашла нужным командировать в Ясную Поляну с согласия Толстого С. А. Черневского как режиссера-постановщика и меня как художника-декоратора. Наши задачи сводились к ближайшему ознакомлению с местом действия пьесы и с желаниями автора. Лев Николаевич и вся его семья встретили нас чрезвычайно приветливо, и мы воочию смогли убедиться в действительно опрощенной жизни, которую вел Толстой. Мы довольно долго беседовали с Львом Николаевичем в его кабинете о постановке, я показывал ему привезенные эскизы и макеты, очень ему понравившиеся. После делового разговора Толстой пошел на обычную свою прогулку по лесу и по хозяйству. К обеду вся семья собралась к общему столу. Обед был самый простой, без всяких усложнений, прямо таки аскетический, но общество держало себя непринужденно и весело. Я помню, как одна из дочерей Льва Николаевича перекинула кому то через весь стол котлетку из каши, при чем это никого не удивило, и все даже очень смеялись. За столом зашел разговор о том, кто будет исполнять роль девочки Анюты. Когда С. А. Черневский сообщил, что эта роль поручена артистке Щепкиной, то одна из дочерей Льва Николаевича, не зная, что Щепкина — жена Черневского, с гримасой заявила, что она ее знает и находит водевильной и слабой артисткой, не подходящей для этой роли. Многие из присутствовавших, знавшие о родственных узах режиссера, почувствовали себя очень неловко, а Черневский сконфузился и покраснел. Спать мы легли, как и все, очень рано, в библиотечной комнате. На другой день нас отвезли на станцию на яснополянских лошадях.
М. Н. Ермолову я помню еще воспитанницей театральной школы. Никто в то время не мог бы подумать, что в этой скромненькой девочке, исполнявшей в балетах роли амуров и эльфов, таится знаменитая трагическая актриса — краса и гордость русской сцены. Летом Ермоловы жили на даче в деревне Владыкино. Отец Марии Николаевны был прекрасным суфлером и служил в Малом театре, а ее два дяди занимались танцами. Один из них был артистом балета Большого театра и хорошо танцовал характерные танцы, в особенности мазурку, а другой состоял учителем танцев во многих казенных учреждениях Москвы. Мария Николаевна тогда была еще совсем молоденькой, но спектакли с ее участием уже всегда делали полные сборы. Ее заслуженный успех принимал порою совершенно ошеломляющие формы — толпа почитателей ее таланта дожидалась выхода молодой артистки из театра после спектакля, устраивала ей шумные овации на улице и гурьбой провожала до квартиры. Среди ее поклонников выделялись присяжные поверенные Н. И. Шубинский — впоследствии муж артистки — и Ф. Н. Плевако. Также не малую долю преклонения перед ее талантом высказывал М. В. Лентовский, когда он служил артистом в Малом театре. Мария Николаевна всегда благосклонно относилась к его восторгам — очевидно эти два артиста находили общую почву для разговоров, так как оба были то, что называлось тогда «свободомыслящими».
Был я очень дружен с покойным артистом и режиссером Малого театра А. П. Ленским. Ленский часто заходил в Большой театр проведать друзей и посмотреть, что делается на сцене. Помню, как то раз он зашел вместе с М. П. Садовским во время представления балета «Фауст». Увидав за кулисами артистов балета, дожидавшихся своего выхода в «Вальпургиевой ночи», Ленский и Садовский решили выступить вместе с ними. Упросив костюмера дать им соответствующие костюмы и наскоро переодевшись, оба артиста приняли участие в общем галопе ведьм и чертей. Эта удавшаяся школьная шалость привела их в восторг и развеселила их на долгое время. Находясь в очень близких отношениях с А. П. Ленским, я не раз уговаривал его съездить со мной за границу посмотреть свет и игру иностранных артистов. Ленский, большой домосед по натуре, никак не мог на это решиться, несмотря на все уговоры своих ближайших друзей. Наконец совершенно постороннее обстоятельство заставило его загореться желанием уехать из России. Надо сказать, что в то время Ленский, еще холостой, сильно увлекался московской красавицей В. Фирсановой. Особа эта незадолго до описываемого случая уехала на продолжительное время в Париж. Надежда повидаться с нею и была причиной того, что в один прекрасный день мы очутились вместе с ним в купэ вагона на пути к столице мира. Приехав в Париж, я немедленно взял на себя обязанность просвещать своего друга и, пользуясь тем, что день был погожий, повел его погулять в Булонский лес. А. П. Ленский, щегольски одетый, с дорогой тросточкой в руке, с любопытством наблюдал кипевшую вокруг незнакомую ему жизнь. Но тут и началось наше несчастье — мы встретили какого то знакомого москвича, который в разговоре случайно сообщил, что Фирсанова накануне покинула Париж для возвращения по каким то обстоятельствам в Россию. Ленский при этом известии побледнел и стал вне себя от постигшей его неудачи. В порыве отчаяния он со всего маха швырнул свою дорогую тросточку куда то в кусты, где она так и осталась. Никакие призывы к благоразумию с моей стороны не имели на него никакого влияния. Вечером того же дня, желая хоть чем нибудь отвлечь своего спутника от мрачных мыслей, я повел его в театр французской комедии смотреть знаменитого Бертона. Шла какая то новая пьеса, и актеры играли превосходно, но Ленский не обращал на сцену ни малейшего внимания. Заметив оригинальный прием в игре Бертона, когда этот последний, ведя любовную сцену, стал за спинкой стула,
