оставил по себе добрую память. Голос у него был сильный, но вместе с тем мягкий и приятный. Впоследствии Антон Иванович занял пост главного режиссера оперы и отлично справлялся с этой должностью. На службу в театр Барцал поступил еще при Бегичеве и был особенно хорош в партиях героического характера, как например Васко де Гама в «Африканке» Мейербера.
Между прочим по поводу возобновления этой оперы вышел небольшой инцидент, весьма характерный для нравов Большого театра того времени. У Бегичева с Барцалом были какие то личные счеты и нелады, о существовании которых было хорошо известно всем служащим. Не помню по какому поводу, но Барцал получил бенефис и решил поставить «Африканку» — оперу, требующую большой и сложной обстановки. Так как «Африканка» давно не шла в театре, Барцал обратился ко мне с вопросом, можно ли дать эту оперу и все ли для нее имеется по декоративной части. Я по возможности выяснил этот вопрос и обнаружил, что для возобновления потребуются довольно значительные работы. Собираясь итти к управляющему с докладом по поводу всего этого, я встретил расстроенного Барцала, который объявил мне, что Бегичев только что ему отказал в постановке «Африканки» из за отсутствия декораций. Антон Иванович был совершенно убит и говорил, что не знает, что делать, так как на репертуаре нет никакой другой оперы, которая могла бы сделать приличный сбор. Прекрасно понимая, что отказ Бегичева, который даже и не запрашивал меня о декорациях, является лишь способом сведения личных счетов, я начал искать выхода помочь артисту в его беде. Выход был мною скоро найден. Я утешил, как мог, Барцала и сказал ему, что иду говорить лично с Бегичевым по поводу бенефиса. Так как управляющий ничего меня не спрашивал раньше об «Африканке», то я с легким сердцем сказал ему, что всего проще для бенефиса Барцала поставить именно эту оперу, что хотя декорации и потребуют кое каких поправок, но они столь незначительны, что расходы будут минимальны. Бегичев хотя и поморщился, но принужден был согласиться со мною и разрешить возобновление.
Лучшей партнершей Барцала была Э. К. Павловская. Одаренная редким голосом, умевшая хорошо играть, она создала целую эпоху в Большом театре. Кто хоть раз видел ее в Татьяне, Маргарите или Розине, у того навсегда осталось неизгладимое впечатление. Ее репертуар был очень обширен, и я не знаю роли, которую бы она плохо пела или неважно играла. Мне она особенно памятна в опере «Фауст», как по исполнению главной партии, так и по одному траги-комическому происшествию, случившемуся в театре именно во время хода этой оперы. Как то зимой шел «Фауст» с Павловской-Маргаритой, Усатовым-Фаустом и Бутенко-Мефистофелем. Во время второго акта вдруг в зрительном зале запахло гарью, и кто то крикнул «пожар». Началась невероятная паника — публика кинулась к выходам, оркестр остановился, и артисты поспешили покинуть сцену. Не растерялась одна Павловская — она подошла к рампе и громким спокойным голосом начала успокаивать публику. Ее слова оказали нужное воздействие, волнение в зрительном зале начало постепенно стихать, а оркестранты стали что то играть. Впоследствии выяснилась причина всего этого переполоха. Оказалось, что один из, сидевших в ложе бель-этажа, зрителей, раздеваясь, наскоро затушил недокуренную сигару и положил ее в карман пальто. Недостаточно потушенный огонь постепенно разгорелся, поджег ватную подкладку одежды, и едкий запах тлевшей ваты быстро распространился по театру, вызвав всю эту ложную тревогу. Пока все это происходило в театре, за его стенами в ресторане Вельде также произошла паника, тесно связанная с театральным переполохом. Усатов и Бутенко, при первом крике «пожар», так перепугались, что, как были в костюмах и гриме, выбежали из театра на мороз и поспешили укрыться в ресторане Вельде. Можно себе представить, сколь удивлены были случайные посетители этого заведения, когда дверь с шумом отворилась, и в зал вбежали Фауст и Мефистофель как живые. Этот последний случай послужил поводом к постоянным шуткам над Усатовым и Бутенко. Аналогичное происшествие произошло на представлении «Гамлета», когда играл А. П. Ленский. Однако артист очень скоро нашелся, обратился, по примеру Павловской, к публике с успокоительными словами и тем во время предупредил всякую суматоху.
Одновременно с Павловской служил в большом театре и ее муж Сергей Евграфович. Певцом он был не особенно важным, но со временем занял место режиссера и оказался полезным работником. Он между прочим не плохо поставил оперу Корещенко «Последний день Бельсаруссура», отличавшуюся крайней сложностью и многочисленностью участников.
Баритонные партии в то время исполнял кумир Москвы, П. А. Хохлов. Красивый, молодой, с замечательным по тембру и силе голосом, он побеждал всех как своими артистическими качествами, так и добротой и отзывчивостью. Он был до мозга костей русским человеком, что называется, широкой натурой. Непосредственность и бесшабашность его характера были причиной того, что он раньше времени потерял свой несравненный голос. В дружеской компании, например, Хохлов, бывало, пил шампанское «на аршины», т. е. ставил бокалы в ряд один около другого так, чтобы они образовали сажень, и потом опустошал их все, последовательно, залпом за один присест. Порою под утро зимой, возвращаясь домой с какой нибудь пирушки и встретив на пути водовоза с бочкой замерзшей воды, он останавливал сани, брал у возницы ведерко, разбивал лед и пил воду вволю. Никакие уговоры и резоны не действовали на Хохлова, он лишь отмахивался от них и поступал, как хотел. Что поделаешь — такова уж была его мощная и сильная русская натура.
Москвичи боготворили Хохлова и увлекались им до самозабвения. Как то однажды некий студент, вызывая Хохлова на спектакле, пришел в такой восторг, что чересчур неосторожно перевесился через барьер ложи 3-го яруса, потерял равновесие и полетел головой вниз в партер. К счастью энтузиаста, которому грозила неминуемая смерть, он у лож бель-этажа зацепился одеждой за канделябр и повис в воздухе. Когда его сняли с этой своеобразной вешалки, оказалось, что он отделался лишь испугом и ничего незначащими царапинами[54].
Хохлов был примерным товарищем, с одинаковым вниманием относясь и к высшим и к низшим служащим. Помню, исполнял он как то свою коронную партию Демона. В то время Демон пел знаменитую арию второго акта в окошко, которое специально для этого открывалось рабочим. Окончив партию, Хохлов каким то образом забыл про последнюю фразу: «и будешь ты царицей мира, подруга вечная моя», и отступил назад, сказав стоявшему рядом рабочему: «закрывай». Рабочий опустил окошко и закрепил раму. Музыка же продолжала играть, а удивленный дирижер не понимал, почему Хохлов не поет. Произошла заметная неприятность. Другой артист непременно постарался бы свалить вину
