беспристрастно наблюдать, чтобы видеть в русской революции лишь нелепый бунт и дикое историческое недоразумение, чтобы считать происходящее ныне в России лишь трагическим интермеццо и надеяться на возобновление «насильственно» прерванного в 1905, 1914 или 1918 г. «нормального развития». Не только немыслимо возвращение к старому, немыслимо и новое, если начала его не лежат уже в настоящем. Дело не в том, что опять
будут великий русский народ и русская культура; но в том, что
уже сейчас растет этот
новый русский народ и уже сейчас творится эта
новая великая культура. Ненависть, даже «справедливая» ненависть (если есть такая), – плохой советчик. И для того, чтобы понять силу и длительность коммунистического большевизма и чтобы его преодолеть, надо победить склонность к мелодраматическому его упрощению и не сводить существа его на зло, но за его злом и в его зле отыскать искажаемую им правду, ибо сила его, во всяком случае, не во зле, а в правде. Надо за жестокостями и нелепостями бунта, за бессмыслицею коммунистических предприятий и революционной фразеологии усмотреть симптомы новой жизни и, не поступаясь абсолютно ценным, ей помочь.
Вырождается и погибает прежний этнологический субстрат русской истории, погибает старая, столь кровно близкая нам русская культура. Отживают старые культурные формы, обесцениваются старые ценности. Мы не хотим этого видеть потому, что все старое нам дорого, как наше, как мы сами, потому, что мы сами умираем в его умирании. Мы не замечаем, что сознание нашей ненужности и ненужности всего дорогого нам есть на самом деле сознание собственного нашего умирания. Конечно, ужасная вещь – гибель старой интеллигенции, которой уже не спасти себя тем, что она истерически цепляется за свои показавшие их бесплодности идейки, абсолютирует отжившие формы или утешает себя надеждою на то, что наступает конец мира. Однако нужна ли будущей России эта интеллигенция, эти живые мертвецы? Кажется, что нет. В самой России мне пришлось быть наблюдателем того, как интеллигенция гибла молча, без громких слов, но с каким-то сознанием неизбежности своей гибели и с верою в будущее: «Ave, Caesar, morituri te salutant!» И пора, наконец, сознать, что «старое уже прошло: теперь все новое». Пора сознать, что все старое обречено на гибель, и или погибнуть вместе с ним или дать в себе погибнуть ветхому человеку.
Если умирает прежний русский народ – рождается новый, не менее русский; если гибнет старая культура – возникает новая. Образуется новый психологический и этнологический тип, как было уже не раз в русской истории, как было в эпоху Смутного Времени. Он во многом нам чужд и отвратен и естественно воспринимается нами преимущественно в отрицательных своих свойствах. Он пишет (если пишет) по новому правописанию и говорит новым, не вполне понятным нам языком. Но в нем уже просыпается социальная и экономическая инициатива, которую не совсем правильно называют «экономическим возрождением». Он уже определяет новый социальный уклад и творит новый быт, отраженный новым фольклором. В разрушении старой идеологии и религиозности и в обличье самых примитивных ее форм взыскуются новая идеология и новая религиозность, никем еще не выраженные, скорее ощутимые, чем понимаемые.
Рождается новая русская культура, и рождается не со вчерашнего дня. Она уже давно зрела и росла в лоне старой русской культуры и сейчас переживает только самый острый кризис своего роста. Разорвались старые мехи, в которых бродило молодое вино, и часть его пролилась на землю и смешалась с грязью. А новых мехов все еще нет. И трудность проблемы заключается в том, что до сих пор русский народ считал себя, и другие его считали, прежним русским народом. Он действовал и говорил не от своего имени и не о своем. Нелегко было узнать нового человека в пламенном и фанатическом апологете отжившей старины или в наивном недоучке-энтузиасте, принявшем всерьез европейскую выдумку и отдающем за нее свою жизнь. Лишь понемногу истлевают старые одежды. Но и тут, сбрасывая их с себя, русский человек себя еще не осознает – кажется себе самому нищим и голым.
Мы, русские люди, отброшенные в сторону совершающимся в России творческим процессом, можем, конечно, умирать. Это даже не так трагично, ибо дело идет не о физической смерти, и само умирание наше можно назвать другими, более приятными именами. Например, мы можем услаждать свое воображение мрачным трагизмом наступающих апокалиптических времен: это не мешает ни есть, ни пить, ни наслаждаться. Или мы можем говорить, что останемся верными нашему, по слову «поэта», «не знавшему побед, но незапятнанному знамени» (конечно, не военному, да и не русскому); можем до конца земных дней своих надеяться на то, что вернемся в Россию и возвратим все в прежнее «прекрасное» состояние или что кто-нибудь другой за нас это сделает. По существу, от таких переименований ничего не изменится и смерть жизнью не станет. Но мне кажется, что для тех из нас, которые еще не совсем умерли, задача заключается в другом. Мы должны осознать и понять происходящее, найти в нем правду и ее осуществлять в нашей деятельности. Осознать же и понять правду происходящего не значит безоговорочно «сменить вехи» и сделаться потерявшими свое лицо прихвостнями коммунистов. Необходимо найти правду движения и осуществлять ее по своему разуму и по своей совести, отказываясь от того, что хотя и дорого, но относительно и обречено на гибель, и не поступаясь вечным, абсолютно значимым. И нечего надеяться на какой-то быстрый, головокружительный переворот. Рождение новой культуры измеряется десятками лет, и первые ее плоды появятся, вероятно, не ранее как лет через шестьдесят. Необходимо опознать смысл русского культурного процесса чрез опознание его ближайших целей, но не рассчитывать на скорое их осуществление, а быть готовым к долгой серой и скромной работе, научившись осмыслять ее высшим.
Мы уже разочаровались во всем относительном: нас не увлекают мирное, благополучное житие (хотя от усталости часто его и хочется), «расцвет искусств и наук», империализм. Все это желанно, но только в том случае, если оправдано и обосновано чем-то высшим, и только потому, что такую обоснованность всего этого смутно мы сознаем. С другой стороны, устали мы и от идолопоклонства – от приносящего лишь разочарование абсолютирования относительных ценностей: государства, народного блага, прогресса и т. п. Наивными кажутся нам русские люди, которые проникнуты пафосом новой культуры, но ничего не хотят знать о религии, т. е. об абсолютном оправдании и основании этой культуры; и мы уверены, что они придут или к разочарованию или к религии; если же не придут – то не в них ценное для нас будущее. Нам необходим высший и новый смысл
