униатов должно привести или к отказу их от него, или к возвращению их в лоно Православия. Однако по условиям времени и места эмпирически почти всегда преобладает какая-нибудь одна из сфер религиозности. И само собой разумеется, что в порядке
опознания религии первое место принадлежит сфере теоретически-религиозной, догме.
Содержание религии – абсолютная всеединая Истина. Эта Истина выразима теоретически; более того – она теоретически доказуема, во всяком случае, теоретически показуема, ибо, конечно, к ней можно, как к «последнему», «привести», но ее «последнее» нельзя «вывести». Однако если постижение религиозной Истины может быть теоретически выражено и доведено до познавательной несомненности, этим еще не преодолевается всякое сомнение и не дается последняя обоснованность. Высшие религиозные истины теоретически лишь символизируемы; они, как сама всеединая Истина, непререкаемы, живы и достоверны только в том случае, когда наряду с познавательным своим выражением осуществляются и жизнедеятельно: в нравственном доброделании и культе. Истинно, т. е. религиозно, т. е. всеедино или всецело, приемля религиозную истину, человек как бы непроизвольно, естественно и необходимо выражает ее в своей религиозной деятельности. Как нет истинной любви, которая бы оставалась только мыслью и словом, так нет и религиозной истины, которая бы являлась достоверною, «истиною» в одном только теоретическом ее приятии. Такое целостное приятие истины и есть приятия ее верою. Вера мертва, когда не деятельна, слепа, когда не опознает. Она не исключает знания, но содержит его в себе со всеми мучительными его исканиями и сомнениями, но никогда не ограничивается знанием, всегда будучи деятельною.
Взаимоотношение знания и деятельности в вере не внешнее. Из данного теоретического положения вытекают такие-то добрые дела и такие-то теургические акты; но вытекают они не так, как следствие вытекает из причины, и не так, как вывод вытекает из основания, а так, что дела и акты являются как бы самим непрерывно и самодвижно продолжающимся теоретическим положением и как бы непроизвольно, сами собой его осуществляют. Данные действия, хорошие или дурные, необходимо предполагают такое-то, истинное или ложное, положение, но тоже не в порядке причинной или логической связи, а так, что и суть уже само оно. Поэтому «ересь» – нравственное зло, а нравственное зло – ересь. Поэтому же истинно добрая цель не может приводить к дурным средствам, а дурные средства указывают на ложность исходного положения (например – социализм).
Итак, вера есть деятельное знание. Но эмпирически вера умаляется или в чистое знание, или в то, что обычно называется верою. Первое, как уже сказано, всякого сомнения не побеждает и не обладает полною обоснованностью или достоверностью: знание покоится на том, что лишь вероятно или вероподобно, стремясь к достоверности. «Малая» же вера бессознательна и слепа, бессильна победить познавательное сомнение и может от него только отвернуться, замыкая себя в сфере жизнедеятельности. Именно в области несовершенного знания и несовершенной или «малой» веры всплывает обоснование чистою жизнедеятельностью как обоснование, видимо противоречащее познавательному и его отрицающее. Если это «жизнедеятельное обоснование» существует для нас и в нас не в качестве собственной нашей деятельности, а в реальном нашем причастии к деятельности других людей, предполагающей реальное наше единство с ними, – оно, это обоснование, является обоснованием путем авторитета. Доказательство авторитетом есть реальное причастие жизнедеятельному обоснованию Истины другими людьми, в идеале – реальным всеединством людей. И оно возможно и достоверно, если возможно и действительно единство людей и если возможно и действительно единство их с абсолютною Истиною, т. е. с Богом.
«Связь» знания и деятельности в акте веры есть связь необходимая. Но акт веры – свободный акт. Он свободен именно как целостный, не мотивирующий знание деятельностью или деятельность знанием. А если он свободен, и в то же самое время приемлемая им Истина является абсолютною или Божественною, т. е. если он в то же самое время и дар Божий, необходимо допустить, что акт веры есть не только акт человека, но и акт Бога. В нем человек реально причаствует Самостановлению Божественной Истины, которая и делает его свободным (и совершенным, ибо только в нашем несовершенном разъединяющем Боговедении выделяем мы становление Божьей Истины, как Ее «момент», и тем Ее умаляем). В акте веры человек двуедин с Богом – человек приемлет Бога, а Бог нисходит в человека. Раскрытое нами существо веры оказывается таким образом исповеданием Богочеловечества и состоянием Богосыновства. И Богочеловечество обосновывает действительность жизнедеятельного утверждения Истины. Авторитет возможен, если есть Богочеловек; и Богочеловек Иисус Христос – последний, высший и, можно сказать, единственный наш авторитет.
Внутренний распад западного христианства на католичество и протестантизм связан с разъединением веры на «дела» и «собственно веру», т. е. с маловерием, или отъединением от Бога. Это разъединение ясно и в протестантстве, с его учением об оправдании только верою, и в католичестве. «Вера», – говорит Тридентский собор (s. 6, с. 7), – «если не привходят надежда и любовь» (конечно, любовь деятельная), «не соединяет совершенно со Христом и не делает живым членом тела Его». Собор осуждает учение о том, что «грешник оправдывается одною только верою и… что никоим образом нет необходимости приуготовить себя и сделать восприимчивым через напряжение собственной воли». Ясно – «дела» и «вера» разъединяются. Правда, органическая связь их не раз подчеркивалась католическими теологами и мистиками: тот же «Tridentinum» называет веру «humanae salutis initium, fundamentum et radix omnis justificationis». Правда, можно в сознании этой связи видеть основной мотив протестантского учения о вере. Правда, с другой стороны, восстание Лютера в значительной степени обусловлено искажением и огрубением католичества в религиозном сознании германцев. Но осознание единства веры и дел западным христианством все-таки недостаточно, и возмутившее Лютера огрубение католичества для католичества характерно и природно. Как иначе объяснить учения о «сокровищнице добрых дел», «индульгенциях», «чистилище» (которое принципиально отлично и от благочестивого православного верования в «мытарства», «в хождение души по мукам» и от идеи «апокатастасиса»[29], защищаемой такими отцами, как св. Григорий Нисский и св. Григорий Богослов)? Католичество понимает религиозно-нравственную жизнь как «сумму» добрых и злых дел (отсюда – специфические особенности католической исповеди). Религиозно-нравственная жизнь атомизируется до совокупности единичных актов, что и является ни чем иным, как доведенным до конца разъединением «веры» и «дел веры». Само же это разъединение «дел» и «веры», в свою очередь, лишь осуществляет отпадение католичества от вселенской цельности веры Православной. Именно потому, что католичество отпало от Вселенской Церкви, распадается оно на католичество и протестантство, а в протестантстве – на бесконечное число исповеданий и даже индивидуальных верований[30].
Для западнохристианского сознания вера (actus intellectus a voluntate imperatus) является видом знания (ordo cognitionis – Vat. s. 3, с. 4), но принципиально отличается от «естественного» знания
