нашей обессмысленной деятельности, т. е. мы должны найти
религиозное содержание новой русской культуры и без этого созидать ее уже не можем.
Культура всегда начинается с религиозности. Она тем религиознее, чем моложе и сильнее; и только в период старческого своего увядания становится безрелигиозной, «светской» или – старчески-, суеверно-мистически религиозною. Религиозным характером отличается и русский культурный процесс, ныне вылившийся в форму революционного кризиса. Но в этом процессе сплетаются и дают своеобразные сочетания, с одной стороны, безрелигиозность и старческий мистицизм прежней умирающей культуры, с другой – еще не осознавшая себя религиозность культуры новой, которая сплошь да рядом стремится принять и религиозно исповедать как определения своего идеала омертвевшие продукты культуры западной. Новое старому непонятно. Новая религиозность проявилась уже у А. С. Хомякова, у славянофилов, у Достоевского, несколько искаженно западными влияниями – у Вл. Соловьева. Но она осталась в стороне от жизни, не понятою ни современниками, ни потомками. Все это казалось апологией старины, хотя живая еще старина именно от всего этого и открещивалась, или романтическими мечтаниями. А рядом росло и непонимание старого. Ведь еще теперь даже религиозно настроенные и восприимчивые люди, пытаясь дать характеристику старого русского православия, видят в нем лишь византинизм, а существо русской религиозности усматривают в хлыстовстве, буйстве натуралистической стихии и рационализме. Эти «философы» и «пророки» непостижимым образом слепнут. Не видя ни государственности Московской, ни Петра, ни даже большевиков, среди которых все-таки не мало русских людей, они кричат о пассивности, безгосударственности и «женственности» Русского народа, хотя даже в «интеллигентстве» проявилось не только «бабье». Не видят ни Серафима Саровского, ни Сергия Радонежского; не понимают ни Аввакума, ни доныне сохраняемого старообрядчеством православного быта. И, разумеется, подобным «мыслителям» тем более непонятна и чужда новая русская религиозность. Они то готовы выдумывать новые обряды, новые догмы, даже новую религию, то отрицают всякое творческое движение в современном православии и всякое будущее русской православной культуры, ожидая «конца времен» и прельщая эсхатологией. В связи со всем этим стоит и полное непонимание происходящего сейчас.
Русская революция вовсе не безрелигиозна. Она проникнута пафосом религиозного атеизма, т. е. богоборчества, «воинствующим материализмом». И в этом пафосе живут и являются истинным, хотя и извращаемым его существом некоторые подлинные и здоровые мотивы. В нем есть и жадное искание Бога, и вера в истину, и справедливое отрицание окостеневших форм и лениво-равнодушной, не сомневающейся, но и не взыскующей ничего веры. С другой стороны, если бурно вырвалась наружу разрушительная стихия богоборчества, и если усиливаются под ее волнами разные теософские и оккультистские течения, расцветает в мученичестве, смиренном терпении и чудесах и русская православная Церковь.
Утверждая абсолютное значение новой, рождающейся русской культуры, мы утверждаем религиозную ее обоснованность и религию как истинное ее содержание, хотя бы и недостаточно осознанное. Но истинная религия всегда есть религия христианская, ибо все нехристианские являются лишь ее недопониманием или искажением. Если действительно в России рождается новая культура, в ней рождается новая форма христианского религиозного сознания. Это новая форма, но вместе с тем – только новое выражение христианства, и притом не христианства вообще – такого не существует, – а христианства русского и православного. Таким образом, мы вовсе не предполагаем, что на смену православным догмам и культу придут какие-то новые догмы и какой-то новый культ. Но мы предполагаем, что не в отмену старого, а в его «исполнение» уяснятся и обнаружат свою действенность и православная догматика, и православный культ, и православная жизнь. Поэтому и стоящая перед нами задача понимания или осмысления новой русской культуры есть прежде всего задача понимания и осмысления Православия. А такое осмысление должно исходить из целого – из всего русского Православия, поскольку оно нам известно и доступно, из его прошлого и настоящего, из его цельности. Только этим путем можем мы приблизиться к постижению того, что в Православии рождается как новая его форма.
С разных сторон можно подходить к нашей задаче. Главное в ней – опознать сокровища православного христианского учения, вникая в учение Семи Вселенских Соборов, святых отцов и учителей Вселенской Церкви, которая и есть Церковь Православная, а ныне – преимущественно Русская. Однако в силу многих соображений, в частности же, в целях пропедевтических, предпочтительно начать осознание Православия с определения его извне: прежде всего отгородить себя от христианского инославия и, главным образом, от католичества. Этот же путь предуказан и современным положением Русской Церкви, гонимой не только большевиками, а и католиками, и столкновением русской диаспоры в Европе с католическою пропагандой. Русские люди не должны забывать, что на них лежит святой долг не только уважения и любви к великой католической церкви, но и защиты православных людей и детей, отрываемых католичеством от Православия. Впрочем, не в защите основной мотив давней, исторической борьбы православных людей с католичеством, и обусловлена эта борьба отнюдь не боязнью: боится лишь слабый. Мне кажется, в ней очевидны два мотива. Во-первых, всякая молодая культура и, следовательно, являющаяся существом ее религиозность легче всего себя определяют чрез противопоставление себя окружающему миру: для того, чтобы лучше себя самое осознать, ей надо от чего-нибудь оттолкнуться, а оттолкнуться естественнее всего от наступающей на нее вражеской стихии. Во-вторых, именно в католичестве начало и существо определяющей Православие и православную культуру извне западной христианской культуры. Этим объясняется странный, на первый взгляд, факт. Русский человек, с исключительною терпимостью относящийся к протестантству, даже к язычеству, готовый признать наличность неведомых ему обнаружений Истины в магометанстве или буддизме, становится нетерпимым и агрессивным по отношениям к католичеству. Словно (не говоря уже о язычестве) «люторская ересь», несомненно, дальше, чем католичество, отходящая от истины христианства, в каких-то глубочайших своих течениях (вовсе не в «протесте») ему понятнее и ближе.
2
Религия не исчерпывается ни системою теоретических положений (догмою), ни нравственными нормами и деятельностью, ни культом (теургиею). Являясь одним целым, как бы живым «организмом», она равно выражается во всех трех сейчас названных сферах и не может быть полною ни в одной, ни в двух из них. При этом всякий «момент» религии раскрывает (или по крайней мере, должен раскрывать) себя во всех трех сферах. Нет теоретического положения, которое бы не требовало определенного этического и культового осуществления; и нет этического или культового акта, который бы являлся догматически безразличным. Нельзя сказать, какая сфера религии «выше» или «лучше»: все одинаково существенны и необходимы. Поэтому и обычное обвинение Православия в одностороннем сосредоточении на теургии, при всей своей справедливости для последнего (а в некотором смысле – ср. 1 – первого) периода его истории, грешит непониманием существа религии. Поэтому же сохранение «восточного» обряда новою формациею
