направлении к третьему[32]. Вполне очевидны проистекающие отсюда выводы. Католичество сразу вынуждено признавать, что всяческое знание человека есть
только человеческое,
только факт человеческого бытия (ибо, если и есть в нем Божественное, оно трансцендентно) и – что в сфере человеческого знания есть некоторая совокупность истин, обладающих абсолютным, сверхчеловеческим значением, хотя в этом своем качестве человеку и недоступных (revelatio naturae – revelatio fidei). Таким образом, Богооткровение, т. е. эмпирически утверждаемые внешним авторитетом истины, с одной стороны, должны качественно ничем не отличаться от «истин естественных», а, с другой стороны, стоять вне связи с ними и не иметь никакого отношения к естественному порядку вещей, т. е. и не постигаться даже в самой малой степени, ибо иначе Божественное с человеческим уже и едино, а они сами не «veritates a coelo delapsae».
По типу отношения человека к Богу неизбежно строится и отношение человека к другим людям. Поэтому догматическая истина (да и всякая истина вообще) должна пониматься как отвлеченно, логически общая и одинаковая для всех. Истина, по старому определению Винценция Леринского, есть «quod semper, quod ubique, quod ab omnibus creditur»; и – что весьма знаменательно – как для тех, кто ссылается на «consensus gentium» или «consensus omnium theologorum», так и для тех, кто резво с шестом или без шеста пытается через всякие согласия перепрыгнуть и перевести всех в свое «согласие». Вселенскость, кафоличность или всеобщность Истины оказывается не чем иным, как согласным (потенциально или актуально), и даже не со-гласным, а едино-гласным признанием ее всеми, «повторяемостью» ее в тожественном виде всеми индивидуумами. Истина, следовательно, общеобязательна не только по существу своему, а и по своей форме, выразима в рационально-отвлеченной формуле. Но именно в рационально-отвлеченной формулировке она неизбежно должна быть отъединенною от жизнедеятельного ее осуществления, т. е. привести к разъятию «веры» и «дел», к общему правилу «верь в данную систему истин и поступай согласно с ними». Это, конечно, не плохо, но это еще недостаточно, ибо неизбежно ведет к обеспложению догмы и обессмыслению деятельности. Обеспложенная же догма есть и обессмысливаемая, утрачивающая свое единство и свою обоснованность.
3
Католическое понимание веры (2) позволяет определить католичество как дуалистическую форму христианства и (что то же самое) отметить в нем недопонимание и недооценку Богочеловечества или отречение от Иисуса Христа. Из установленного уже нами можно «вывести» все отличительные черты католичества: как его вероучения, так и его исторической природы. Однако, подобный путь представляется не совсем удобным. Во-первых, при всей уверенности нашей в том, что католическое понимание веры охарактеризовано нами правильно, мы должны учесть многосмысленность, гибкость и осторожность, «лукавство» (ср. 7) католических формул и по возможности избежать мелочных и бесплодных препирательств. Во-вторых, надлежащее понимание и правильная оценка католического вероучения возможны только в том случае, если исходить не из периферии, а из центра, полагать в основу не частности, а целое и главное. В этом случае полнее и по-новому раскроется смысл самой католической веры, который с необходимостью вытекает из основных догматических положений.
Христианская догматика представляет собою стройное органическое целое, из которого без вреда для всего нельзя выкинуть и йоту единую. В каждом догматическом положении выражаются и заключены все остальные; малейшее искажение малейшего, по-видимому, догмата искажает всю догматическую систему. Ибо догматическая система обладает своею внутренней непреоборимою диалектикою, которая и определяет развитие догмы, хотя это развитие и свободно, ибо истинная диалектика и истинная свобода совпадают. Только поэтому и в этом смысле в христианской догме семи вселенских соборов нет ничего нового по сравнению с тем, что сказано Иисусом Христом, хотя выражена она новыми словами и ставит и решает новые вопросы, в условиях земной жизни Иисуса просто не существовавшие. Можно сказать: если бы сам Иисус Христос явился в эпоху раскрытия церковной догмы и восхотел ответить на волнующие Церковь вопросы, Он бы ответил и мог ответить только теми же самыми словами, какими ответила Его Святая Церковь (ср. 1).
Однако греховное человеческое сознание, как индивидуальное, так и коллективное, привносит в эмпирические выражения догмы, поскольку они не определены Духом Святым и потому не являются вселенскими, нечто свое и, следовательно, недостаточное, ошибочное, ложное. Вселенское христианское сознание в лице всего христианского и православного народа этих ошибочных наслоений (а вернее – этих ущерблений вселенского) не приемлет; но они могут находить себе выражение и в поместных (как, например, в католических так называемых «вселенских») и даже во вселенских по видимости (например, «разбойничий» Ефесский) соборах. Недостаточное и неправильное понимание догмы, являясь неизбежным следствием нашей греховности, не представляет собою большой опасности, а в некоторой мере даже полезно для Церкви в эмпирии – «подобает среди вас быть и ересям, дабы объявились среди вас искусные» (δει γάρ ϰαι αιρέοεις έν ύμιν είναι, ίνα οί δόϰιμοι φανεροί γένωνται έν ύμιν. – I Kop. XI, 19), но только при одном условии: только если индивидуальное, не удостоверенное вселенски, а предположительное не уравнивается по своему значению со вселенским и ошибочно за вселенское, т. е. несомненное, не почитается. Иначе неизбежно реальное и роковое противоречие, ибо нет общения между Христом и Велиалом, светом и мраком, истиною и ложью, и нет двух истин. Тот, кто признает истинным и вселенски удостоверенное, и частное (индивидуальный или коллективный домысел), а не подчиняет второго первому, тот сам себя обрекает на безысходные противоречия. В его догматствовании осуществляются две диалектики: диалектика истины и диалектика лжи, сама являющаяся противоречивою совокупностью множества лживых диалектик. Пересекая и обуславливая друг друга, эти две диалектики не позволяют еретику соравно понять Истину и в то же самое время не допускают его до окончательного и полного приятия всех необходимых, но ложных следствий лжи. Он вынужден вечно исправлять, дополнять и развивать свои ошибочные выводы. Он все время пытается примирить их с истиною и никогда не в силах это сделать; и ложь застилает для него самое Истину. Он обречен на дурную бесконечность греховно-человеческого мудрования, философствования по стихиям мира сего: на бесчисленные дефиниции, дистинкции, оговорки, на мучительный и бессмысленный труд Сизифа. Высказав ошибочное положение (а оно ошибочно уже потому, что не будучи вселенским, принимается за таковое), еретик более или менее смутно сознает его несогласуемость со вселенскою истиною и начинает бесполезную работу примирения непримиримого. Когда он наталкивается или когда ему указывают на необходимо вытекающие из его тезиса, но уже явно еретические выводы, он с негодованием, даже с негодованием субъективно-искренним их отвергает, стараясь показать или просто заявляя, что его домысел истине не противоречит. Он отказывается от выводов, не отказываясь от исходной ошибки. Словно, отсекая отдельные ветви гнилого дерева,
