К тому же в глубине своей ожесточенной души она ненавидела всех. Может, были там и другие чувства, потому что она иногда плакала, но она всегда стыдилась этих слез. И искупала их тем, что усиливала свою власть и жестокость там, где и без того была жестока. В ее роду, насколько хватало памяти, покойников чтили, убивая ради них других людей. Вот и она потребовала: я возьму с собой дюжину человек! И хотя она сказала это в хмельном хвастовстве, слова эти были прочнее рун, высеченных на камне. Обратного пути уже не было!
У нее был сын, которого звали Хальвдан. Он ушел в викингский поход, через год или два он вернулся в Усеберг. Хальвдан никогда не чтил ее так, как ей того хотелось, как она требовала. Он был похож на своего отца. Ей это не нравилось. Но ему недоставало отцовской силы, и это ей тоже не нравилось. Когда он вернется домой, вознесенный к небесам курган, в котором она будет покоиться, и пожарище поведают ему о том, что, когда она умерла, умерло все.
Ни один человек, находящийся под ее властью, не знал, кто войдет в число двенадцати избранников. Несколько слабых стариков, уже давно примирившихся с мыслью о скорой смерти, надеялись теперь попасть в их число. Но остальным хотелось жить. Люди таились по углам, чтобы ее взгляд случайно не упал на них — пусть выберет себе кого-нибудь другого. Однако такое желание сопровождалось чувством, что они ведут себя недостойно. Они поступались честью, выбирая бесчестье, тем не менее по ночам они носили к капищу чашки с кровью и лили ее на жертвенный камень, прося Одина, чтобы он велел ей выбрать не их. По пути домой они встречали других. И ждали, пока он или она тоже принесет свою жертву, чтобы вместе вернуться домой; некоторые плакали.
Но она жила.
Еще жила, скрюченная ломотой, с поблекшим взглядом, со слабеющим день ото дня голосом и желчной силой, которая никому не предвещала ничего хорошего. Была лишь одна возможность освободиться от ее власти — воздвигнуть против нее нид [8].
Но это могло дорого обойтись: во-первых, она бросила бы своих телохранителей против того или тех, кто воздвиг жердь. Телохранители неизменно сопутствовали ей, их было немного, но они всегда были при оружии и, не задумываясь, пускали его в ход. Во-вторых, одно дело — воздвигнуть нид против могущественного человека, чтобы свергнуть его и посадить на его место не менее могущественного соперника, и совсем другое — поставить нид перед открытым курганом. Это значило не только лишить королеву двенадцати слуг, которых она хотела взять в царство мертвых, но и лишить Одина той чести, которую она ему оказывала этой жертвой. И поэтому каждый обитатель Усеберга понимал, что нид воздвигнут не будет.
Лишь один человек мог бы воздвигнуть его — Хеминг. Она, должно быть, почувствовала это и поэтому поговорила с ним с глазу на глаз, чтобы и его подчинить своей воле.
Так наступила осень.
До весны ей было не протянуть.
Хеминг вырос при королеве. Она сама наказывала его, когда находился повод. Случалось, она оставляла при этом двух служанок, чтобы повеселить их этим зрелищем. А иногда, наоборот, всех выгоняла прочь и расправлялась с ним наедине, как строгая заботливая мать с послушным и в общем-то удачным сыном. Иногда она его целовала. Делала она это неловко. Целуя, она напоминала скворца, клюющего сало. Губы у нее были неприятные и холодные, часто, не найдя его губ, она впивалась ему в подбородок. Если кто-нибудь присутствовал при этом — а случалось и так, — он ненавидел королеву больше, чем в те минуты, когда в ожидании ее кары лежал на лавке, спустив штаны.
Говорили, что Хеминг похож на отца. Королеве это нравилось. И — на мать, это она отрицала, но все знавшие мать Хеминга, утверждали, что это так. Королева запретила Хемингу ходить за море. И часто глумилась над ним за то, что он нигде не бывал.
— Сидишь, как крот в своей норе, — говорила она. — Другие совершают славные подвиги в Ирландии и в Бьярмаланде, а ты — нет!
Когда он стал взрослым, она иногда звала его к себе, приказывала стоять неподвижно, без всякой причины била его по лицу и, воя от сердечной муки, валилась головой на стол, а ему было жалко ее, и он думал: когда-нибудь мне придется ее убить.
Возмужав и поумнев — а возмужал он рано, — Хеминг увидел связь между отношением королевы к нему и ее отношением к тому человеку, который был его отцом. Он часто раздумывал, не сбежать ли ему из Усеберга навсегда. Но он достаточно хорошо знал королеву, чтобы понимать: она отрядит за ним погоню, разошлет повсюду гонцов, перекроет ему все пути, и, где бы в ее владениях он ни скрылся, он не будет чувствовать себя в безопасности. Как раз в то время в Усеберге появилась Одни. И если бы он бежал вместе с ней, ревнивая королева сообразила бы, что выместить гнев надо на женщине, а не на мужчине. Хеминг остался. Лето за летом пролетали над страной, и с моря приходили зимы с лютыми штормами и ледяной стужей.
Хеминг рано понял, что главное для него — это резать по дереву. Старый мастер, которого королева получила из Уппсалы, передал ему свое умение. Но Хеминг отказался от его приемов, он не высмеивал их, нет, для этого он был слишком умен. Но он вырезал свой узор, искал свою красоту, работая без устали по ночам, и победил. Случалось, к нему приходила королева. Однажды они стояли рядом перед головой дракона.
— Тут мы с тобой равны, — сказала она.
— Нет, — ответил он, — ты достаешь мне только до плеча.
— И все-таки, — сказала она, — злоба, что питает мою силу, в конечном счете делает меня более умной из нас двоих. Но тут мы с тобой радуемся одному и тому же.
В эти редкие часы она бывала добра и к Одни. Но Хеминг знал, что его внимание к женщине из Ирландии мучительно для королевы Усеберга. Если б он отверг Одни, королева умерла бы счастливой. Она изменила бы свое решение и сказала:
— Достаточно, если со мной в курган лягут двое старых рабов.
Он хотел воздвигнуть против нее нид. Но понимал, что это будет стоить ему жизни. И понимал также: никто, кроме него, этого сделать не сможет — помимо своей воли он оказался избранником.
Мальчишкой Хеминг пробирался к капищу после того, как взрослые приносили там жертвы, и слизывал с камня кровь, чтобы и ему досталось немножко силы Одина. Но от вкуса крови его тошнило. Он рос, и его все чаще и чаще одолевали сомнения, когда речь заходила об Одине или Торе. Его смешили и рассказы о том, как в ирландских капищах люди пьют жертвенную кровь из сверкающих кубков, — ведь в конце концов оказалось, что это не кровь, а вино. Люди пытались обмануть и самих себя, и богов. Хеминг предпочитал честность — вещи следует называть своими именами.
