— Здесь, — говорит она останавливаясь.
— Покажи, как это будет выглядеть, — требует королева.
Арлетта перебирает взглядом людей, не решаясь кого-нибудь подозвать к себе. Тогда королева с явным удовольствием называет Лодина. У него дрожат колени, он, колдун, должно быть, не слишком доверяет своему искусству, раз оказался не в силах сделать так, чтобы жребий, предназначенный ему, пал на другого. Лодин становится перед Арлеттой.
Она решительно хватает его за горло, откидывает ему назад голову и поднимает руку с воображаемым ножом.
— Вот так, — говорит Арлетта.
Королева благодарит ее.
Со страху Лодин обмочился.
Королева со своей свитой возвращается в усадьбу.
На каменном крыльце она оборачивается к нам и, прокашлявшись, громко благодарит всех, кто нынче сопровождал ее. Она говорит, что сердце ее еще далеко до последнего удара, но все-таки дней остается все меньше и меньше.
— Когда боги предупредят меня, что пора собираться в путь, я назову тех, кто ляжет со мною в курган.
И она с достоинством склоняет голову в знак благодарности, что ее выслушали.
Потом поворачивается и уходит.
Мы остаемся.
Кое-кто не сводит глаз с Хеминга.
Той же ночью Хеминг явился ко мне. Мы пошли к кургану и забрались внутрь. Он сказал, что только здесь мы можем чувствовать себя в безопасности. Моросил дождь, в кургане было сухо, пряно пахло землей, корнями и бревнами. Свежая щепа, оставшаяся после работы плотников, белела у наших ног.
— Ее надо убить, — сказал Хеминг. — Другого выхода нет. Нельзя ждать ее смерти, но сделать это надо так, чтобы все думали, что она умерла сама. Тогда мы похороним ее в кургане и дадим ей в провожатые двух рабов. А когда Хальвдан, ее сын, вернется из похода, мы скажем, что она сама так велела. Одно затруднение: она уже объявила, что с нею в курган должны лечь двенадцать человек. Поверят ли люди, что она перед смертью изменила свое решение?
И что, если убийство не удастся? Надо, чтобы все выглядело как заговор рабов, пусть вина падет на них. И мы их зарубим. Тогда возможно, хотя я в это и не верю, она согласиться взять с собой уже убитых рабов.
В одиночку этого не осуществить, мне нужны помощники. Но я не знаю, на кого можно положиться.
Мы вышли из кургана.
Занимался новый день.
Я сидел на берегу в ольшанике, на расстоянии двух полетов стрелы от меня был привязан корабль. К реке подошла женщина. Я знал ее, но раньше никогда не оставался с нею наедине. Это была крепкая, цветущая женщина с высокой грудью и добрым умным лицом — Гюрд — та, что выткала красивый и странный ковер, висевший на стене королевских покоев в Усеберге. В узор этого ковра вплетались повешенные. Гюрд принесла сюда котят, завязанных в узелок. Ей велели их утопить. Но я видел, что ей это не по душе.
Я предложил ей сесть, теперь мы были совсем рядом. Она дышала прерывисто, хотя шла небыстро. Развязав узелок, она показала мне пятерых котят, глаза у них уже открылись. Она сказала, что ей бы легче утопить их, если б они были слепые и еще ничего не понимали.
— Думаешь, они сейчас что-нибудь понимают? — спросил я.
— Кто знает? — Она подняла на меня глаза и улыбнулась — полушутливо, полусерьезно.
Мне захотелось погладить ее по щеке, но я понимал: все равно она так далеко от меня, что мне до нее не дотянуться.
Вода в речке поднималась, и я сказал об этом Гюрд.
— Как ты думаешь, вода когда-нибудь возвращается обратно? — спросил я.
Она засмеялась, но не ответила, взяв в руки котенка, она поцеловала его и прижала к щеке, слегка покачиваясь и чуть не плача.
— Почему я должна их убить? Может, ты? — Она вдруг воодушевилась, даже привстала. — Тогда я пока убегу, а потом вернусь… — Она смутилась и покраснела. — Если хочешь, мы можем побеседовать. Окажешь мне эту услугу?
— Боюсь, у меня не хватит смелости, — ответил я.
— Завяжи узелок веревкой, тогда они не выползут. И брось его в реку, ладно?
— Я слишком слаб для такого дела, — признался я.
— Хеминг тоже отказался.
Солнечный луч, пробившись через листву ольхи, упал ей на волосы, и они вспыхнули золотом. Она не была красивой. Но вся так и светилась сердечностью и добротой и умела держаться с большим достоинством, хотя и без малейшего высокомерия.
Мне вдруг стало грустно.
— Ты войдешь в число тех двенадцати? — спросил я.
Слова нечаянно сорвались у меня с языка, и я тут же горько пожалел о них; она медленно обернулась ко мне.
— Наверно…
К нам прибежала кошка. Она повсюду искала своих котят и наконец нашла их. Гюрд развязала узелок, кошка прыгнула на колени к женщине, которая должна была утопить ее детей, и расположилась кормить их. Котята стали сосать, я нагнулся к ним и коснулся волосами волос Гюрд.
— Как ты думаешь, речная вода возвращается обратно? — спросил я, чтобы что-то сказать.
— Да, — ответила она очень серьезно.
— Давай спрячем котят в сене? — предложил я.
Она сразу поняла мою мысль и засмеялась.
— Правильно. Они не прибегут на усадьбу, пока не вырастут, а тогда они разбредутся по амбарам, где полно мышей. Давай! Ты мне поможешь?
— Конечно, — ответил я.
Она завернула котят в узелок, взяла кошку на руки и впереди меня пошла через ольшаник, но не прямо к усадьбе, а делая большой крюк.
— Только бы Лодин нас не увидел, — сказала она.
Юбка доходила ей до середины голени и туго обтягивала бедра, походка у нее была легкая и красивая.
— А ведь она не такая уж и злая, — тихо сказала Гюрд, и я понял, что она давно носит это на сердце.
— Не злая?
— Да. Она разрешила мне ткать. Она сказала: ты должна использовать свое умение, не трать времени на то, что другие сделают не хуже тебя! Но тот ковер мне все-таки хотелось сделать совсем другим.
— Правда?
— Сперва я нарисовала его углем, и она меня похвалила. Только повесь на ветки несколько человек, сказала она. Я возразила, но она настаивала и сама пририсовала людей, висевших на деревьях. Мне пришлось признать, что они хорошо вплелись в узор. Но я по глупости сказала, что никогда в жизни не видела повешенных и потому вряд ли смогу хорошо их изобразить. Этому легко помочь, сказала она. Я вскрикнула, она засмеялась, но отговорить ее было уже невозможно. Да ведь его все равно повесят, сказала она. Наши люди как раз поймали в горах бродягу, который крал овец. Она заставила меня присутствовать при казне, меня вырвало, но ковер получился красивый…
Мне захотелось прикоснуться к ее платью — на ткани был изящный узор, и я понял, что она сама ткала ее. Но Гюрд держалась с таким достоинством, что я на это не осмелился.
