подкладывать дрова в печь. Фомка месил тесто в огромном чане, и по его красному, потному лицу было видно, что этот процесс доставляет ему не меньше страданий, чем любые военные действия.
Поросёнок носился по кухне, путаясь под ногами и пытаясь стащить всё, что плохо лежит. Он уже умудрился вылизать миску с тестом, за что получил от Фомки тряпкой, и теперь бродил вдоль печи, водя носом и жадно втягивая воздух.
В полночь Карина выставила на стол первые караваи свежего хлеба. Корки были румяными, хрустящими, а над буханками поднимался ароматный пар.
— Попробуй, — велела она Аверьяну.
Аверьян отщипнул кусочек, пожевал, закрыл глаза и сказал:
— Я, конечно, не спец в выпечке, но это божественно. Если враги такое съедят, они сразу сдадутся.
— Надеюсь, — усмехнулась Карина и снова взялась за тесто.
К трём часам ночи были готовы огромные котлы каши с мясом — густой, наваристой, такой, что ложка стояла. Фомка зачерпнул полную тарелку, попробовал и, не выдержав, навалил себе вторую. Глаша молча вылила ему на голову ковш холодной воды, чтобы остудить пыл.
К пяти утра выпекли и пирожки — с капустой, с яйцом и луком, с картошкой. Поросёнок, который тихо спал в углу, внезапно открыл глаза, поднял голову и с благоговением уставился на печь, откуда тянуло такими запахами, от которых можно было с ума сойти.
Утром, когда солнце только-только показалось из-за леса, золотя верхушки деревьев и разгоняя утренний туман, ворота замка открылись.
Родион сидел на коне, сбоку от телеги — высокий, в чёрном плаще, с переброшенным через плечо арбалетом. Карина стояла рядом, держа в руках свежеиспечённый каравай, от которого валил пар, и чувствовала себя одновременно героиней древней саги и посмешищем.
«Ну вот, — подумала она. — Приехали. Где мои лекции по бухгалтерии и где я сейчас».
За её спиной ехали три телеги, доверху гружённые едой. Фомка сидел на первой, бледный, но решительный. Глаша — на второй, с опухшими от недосыпа глазами. Аверьян — на третьей, с перекошенным от страха лицом и тихо постанывающий в такт тряске.
Вражеский лагерь замер, когда они приблизились. Солдаты вылезали из палаток, щурились на солнце, потягивались и, увидев телеги с дымящимися котлами, застывали как вкопанные.
— Что это? — послышался голос из толпы.
— Еда, — сказала Карина громко и ясно, так, чтобы слышали все. — Свежая и горячая. Мы не хотим воевать. Мы хотим есть. И вы, похоже, тоже.
Из самой большой палатки, стоявшей в центре лагеря, вылез командир — толстый, красномордый мужик с повязкой на глазу. Он окинул взглядом телеги, потом Карину, потом Родиона, выпрямившегося в седле, и сально усмехнулся.
— Это ловушка, — сказал он хриплым голосом, сплёвывая на землю. — Они отравят вас, дураки! Не подходите!
Никто не двинулся. Солдаты смотрели то на него, то на котлы, из которых шёл пар, то на свежий хлеб, румяный и хрустящий.
— Откуда нам знать, что в этой еде нет яда? — крикнул молодой парень с жидкой бородкой.
— Попробуй сам, — предложила Карина, протягивая ему каравай.
Парень оглянулся на командира, потом снова посмотрел на хлеб. Командир зарычал, сжал кулаки, но ничего не сказал — он понимал, что сейчас каждый лишний звук может спровоцировать бунт. Солдаты уже начали перешёптываться и нетерпеливо переступать с ноги на ногу.
— Демоны, — сказал командир. — Будь по-вашему.
Он подошёл к телеге, отломил кусок хлеба, сунул в рот, прожевал. Глаза его на миг закатились, на лице отразилось блаженство.
— Вкусно, — выдохнул он.
А потом случилось то, чего никто не ожидал.
Солдат с ржавым шлемом, стоявший ближе всех, вдруг сорвал с головы каску, бросил её на землю и сказал громко, чтобы все слышали:
— А пошли вы! Я не собираюсь воевать за того, кто три дня кормил нас варёной кожей. Я хочу есть нормальную еду!
И он первым подошёл к котлу, протягивая свою миску.
Это стало сигналом. Солдаты бросились к телегам, как стая голодных волков.
Командир стоял в стороне, сжимая кулаки, и смотрел на своё разваливающееся войско. А потом развернулся, сплюнул на землю и ушёл в палатку.
— Командир им больше не нужен, — сказал Родион тихо, обращаясь к Карине. — Его армия только что дезертировала.
༺༻ ༺༻ ༺༻
Когда они вернулись в замок, на пороге их встречала Анисья.
Королева стояла, скрестив руки на груди, и поджав губы. Она смотрела на Карину так, будто никакой победы не было.
— Ты испортила мою репутацию, — сухо сказала Анисья. — Теперь все будут знать, что королеву спасла какая-то кухарка с её пирожками.
— Не кухарка, — поправила Карина. — Главный повар. И не пирожками, а стратегией.
Анисья фыркнула, но ничего не сказала. Только махнула рукой и ушла в свои покои, и уже перед самой дверью бросила через плечо:
— Ужин должен быть подан в семь. Не опаздывай.
Карина выдохнула, и Родион ободряюще положил руку ей на плечо.
— Ты молодец, — сказал он.
— Я знаю, — ответила Карина, чтобы не заплакать.
Вечером, когда всё стихло — солдаты разошлись по казармам, пленные были размещены в пустующих комнатах, а королева удалилась в свои апартаменты — Карина сидела на кухне одна.
За окном темнело, и в темноте, среди гор грязной посуды, остывшей печи и пустых столов, она чувствовала себя как выжатый лимон.
Тихон спал на подоконнике, свернувшись калачиком. Поросёнок лежал в углу на мешке с мукой и довольно похрюкивал во сне.
В дверь кто-то еле слышно постучал.
Карина подняла голову и увидела на пороге травницу, к которой она ходила узнавать про странный цветок. Та стянула капюшон, и в свете коптилки Карина увидела её морщинистое лицо, белые волосы и чёрные, как угли, глаза.
— Здравствуй, девочка, — сказала старуха. — Говорят, ты помогла одолеть целое войско разбойников без единой жертвы. Молодец.
— Спасибо, — устало ответила Карина. — А вы зачем пришли так поздно? Помощь нужна?
Бабушка подошла к столу, достала из-за пазухи маленький пузырёк из тёмного стекла и поставила на стол.
— Настойка из чёрной незабудки, — сказала она. — Это растение не только память стирать может, но и возвращает её обратно, если смешать с правильными травами.
Старуха открыла пузырёк и вылила содержимое в кружку с травяным чаем, который Глаша оставила для Карины. Жидкость закружилась тёмными завитками, и чай потемнел.
Карина взяла кружку.
— Что
