одежды, кинулась спасать юношу:
– Отец. Он не…
Зырян был страшен и грозен. Его глаза метали молнии, а из сжатых кулаков, казалось, вот-вот посыпятся искры.
– Молчать! Тебя никто не спрашивает, глупая девчонка. – И продолжил, обращаясь к подбежавшим дворовым: – Запереть ее!
Зимаву схватили. Дочь Зыряна отвели в светлицу и заперли. Напрасно красавица колотила в двери и кричала: «Выпустите меня!» Никто ее не слушал и не слышал. Зырян сказал запереть, значит, запереть. «Пущай они там сами разбираются, а наше дело маленькое».
Белогор, наверное, был единственным человеком, который не трепетал перед грозным стариком. «И чего его боятся? – удивлялся он. – Двум смертям не бывать, а одной не миновать». Его сердце разрывалось на части только от страха за Зимаву: «Что теперь будет с ней?»
– Зимава, – прокричал он, кинувшись на помощь. Но двое здоровых детин, пытаясь услужить Зыряну, скрутили ему руки за спиной, чтобы не вырвался:
– Стой, не дергайся. Зырян тебе покажет, как по чужим дворам лазить да девок смущать.
Зимаву увели, а старик, подойдя вплотную к юноше, проорал:
– А тебя чтобы я больше никогда не видел. Увижу – голову сверну! – и, повернувшись к своим людям, приказал: – Гнать его взашей со двора, да так, чтоб неповадно было. – Зырян отдал приказание и зашагал прочь. – Голытьба.
Белогора потащили к воротам. Юноша рвался, кричал, пытаясь докричаться до Зыряна и смягчить его сердце, но лишь больше разозлил.
– Голытьба, – с презрением фыркнул Зырян и ушел в свои покои.
Дворовые, осерчавшие на юношу за ночное беспокойство, с завидным усердием кинулись выполнять приказ хозяина. Каждый старался стукнуть и пнуть «голытьбу» побольнее. Белогора избили и вытолкали со двора. Тесовые ворота прочно закрылись на тяжелые засовы, спрятав за высокими стенами красавицу Зимаву.
– Больше не сунется, – засмеялся кто-то.
– А то ж, – послышалось в ответ…
Белогор потерял сознание и пролежал на земле до глубокой ночи. Когда же, наконец, очнулся и пошевелился, то едва не вскрикнул от внезапной боли. Все тело болело и ныло. Казалось, что на нем не оставалось ни единого живого места.
– Зимава, – прошептал юноша, но в ответ послышался лишь стрекот сверчков.
Сознание начинало медленно проясняться, а вместе с ним и понимание того, что он лежит на земле и каждое движение дается ему с большим трудом. А еще тишина, наступившая вокруг. Такая звенящая и пугающая, как будто ты совсем один в целом мире. Даже зыряновские собаки и те замолчали. Только сверчки, эти маленькие друзья ночи, вселяли уверенность, что он еще жив. Как давно он тут лежит?..
Белогор с трудом поднялся на ноги. Они словно стали чужими, какими-то тяжелыми и совсем не желали слушаться его.
– Зимава, – снова прошептал Белогор, глядя на запертые ворота. Он почувствовал, как быстро заплывают глаза на распухшем от затрещин лице.
Кровавая пелена медленно, но верно застилала мир, угрожая оставить его в полной темноте. Было больно и стыдно, а ощущение собственной беспомощности разъедало изнутри… Яркий месяц, словно сжалившись над одиноким юношей, осветил дорогу, указывая путь, и Белогор, еле переставляя ноги, поплелся домой.
Глава 7
У какого ж это зверя рука поднялась?
Жданов окутала глубокая ночь. В избах догорали зажженные лучины, а темные улицы освещали только яркие звезды да ясный месяц. Одар накануне уехал, и Любава в этот вечер была одна. На сердце было неспокойно: Белогор давно должен был вернуться домой, а его все не было.
В такие минуты время кажется нескончаемым и тянется дольше обычного. Любава прислушивалась к малейшему стуку, к малейшему шороху. Всякий раз, подходя ближе к окну, надеялась разглядеть знакомую фигуру. Она слышала, как где-то вдалеке лаяли две собаки, передразнивая друг друга, как уже через мгновение вся округа залилась злобными собачьими перебранками. Затем кто-то выругался, тщетно пытаясь утихомирить распоясавшуюся свору, и только ворвавшийся в собачью грызню волчий вой установил, наконец, тишину.
– Где ты, сынок? – шептала Любава.
Она снова подошла к окну и осторожно выглянула на улицу.
– Ну где же ты, сынок?
Любава вглядывалась в ночную тьму, надеясь разглядеть силуэт родного сына, но темнота крепко хранила свои тайны, отвечая безмолвием…
Первые лучи солнца уже пробивались сквозь еще ночное небо. Снова залаяли собаки, а соседский петух возвестил о скором утре.
Дверь отворилась неожиданно, напугав ее тяжелым скрипом, и она наконец увидела сына. Израненный, он стоял на пороге и тихо звал ее:
– Матушка… Матушка…
Любава вскрикнула:
– Сынок!..
Она кинулась к нему на помощь, но Белогор лишь посмотрел на мать отрешенным взглядом и упал на лавку. Любава заметалась по избе, хватала рушники, воду, все, чем можно облегчить боль и смазать раны. Почувствовав, как мать протерла его лицо и руки, смыв кровь, и освежила тело прохладной водой, Белогор застонал:
– Матушка…
– Сынок… Да как же так?
Любава заплакала, но, глянув в его полные боли глаза, тихонько осела: «Сынок…»
Она смотрела на израненное тело единственного сына, и ее материнское сердце разрывалось от тревоги и жалости. Весь в кровоподтеках и ссадинах, ее красавец беззащитно лежал, молча уставившись в одну точку.
«У какого ж это зверя рука поднялась на мое любимое чадо? Не иначе Зырян-душегуб приказал… Управы на него нет! Угораздило ж тебя, сынок. Вон сколько девок в округе… Сынок… Сынок…»
Она давно прознала, где пропадает вечерами Белогор. Предупреждала его, что не отдаст Зырян за него свою дочь, но тот и слышать не хотел. «Да разве ж человек в силах приказать своему сердцу?» – ответил он ей однажды, и Любава смирилась… Белогор лежал на лавке, уставившись в потолок, но его мысли были далеко. Он больше ничего не хотел. Не осталось ни чувств, ни желаний. Казалось, что сама жизнь не хочет дольше задерживаться в этом уставшем теле и оставляет его в покое, к которому он так стремится. «Зырян никогда не отдаст мне Зимаву. Никогда». Он смотрел в потолок и видел ясные любимые глаза. Со временем они стали глубокими, как бездонные озера, в которых Белогор уже давно утопал. Зимава тянула к нему руки и звала: «Белогор… Белогор…»
Белогор пришел в себя и застонал: «Где я?» Он смотрел на стены родного дома и, несмотря на то что здесь за последнее время ничего не изменилось, не узнавал его: перед глазами все вокруг было слишком расплывчатым и размытым. Юноша попытался вспомнить, как он здесь оказался, но в памяти была лишь пустота.
Он повернул голову и увидел мать, хлопочущую возле печки.
– Матушка. Пить.
Любава набрала в ковш воды и подбежала к сыну:
– Пей, сынок,
