огромном клубке времени тот маленький отрезок, когда малое дитя становится взрослым? Вроде бы еще вчера путалась под ногами босоногая ребятня, а назавтра смотришь: стоят перед тобой удальцы плечом к плечу, стройные да крепкие. А ты только диву даешься: когда вырасти успели?
Пролетели годы – не поймаешь, не воротишь. Повзрослел Белогор. Из босоногого мальца превратился в пригожего молодца, удалого да статного.
Да и Матушка-Природа постаралась, не обидела – наделила его силушкой хоть и не богатырской, а все ж не малой. И все-то было парню по плечу, за что ни возьмется – любое дело в умелых руках спорится. Отец с матерью глядят не наглядятся, любуются не налюбуются: «Будет в старости отрада, будет возле кого голову приклонить, а большего и не надобно». Однако и Зимава, оправдав надежды своих нянек, выросла красавицей – залюбуешься. Теперь ее чело украшал расшитый жемчугом венец, а сорочки и сарафаны – искуснейшие вышивки умелых мастериц. Живет она в богатом тереме, на пуховых перинах спит, из серебряной посуды ест, чего ни пожелает – все в тот же миг исполнено будет. Мамки и няньки с нее пылинки сдувают да глаз не спускают.
Вроде бы Зимаве и роптать не на что, а радости нет. По-прежнему душно и одиноко ей за высокими стенами отцовского терема. Хотелось на простор, туда, где гуляет ветер в поле, а поутру солнце с землей встречаются.
Шли годы, а дружба двух повзрослевших детей становилась только крепче. Казалось, даже Зимавины няньки не могли помешать столь сильной привязанности, несмотря на то что с годами девочке становилось все сложнее ускользать от них, но она была умна и изобретательна. А еще Зимава была счастлива. Сын кузнеца стал тем живительно-чистым воздухом, которым можно дышать лишь за пределами душного терема.
Вскорости Белогор не представлял себе жизни без Зимавы. Он утопал в омуте ее красивых девичьих глаз и знал, что это навсегда. Стоило Зимаве лишь взмахнуть густыми ресницами, повести соболиной бровью, как сердце его начинало биться сильнее. Только как просить Зыряна отдать дочь за кузнеца? Жаден да норовист старик, своего не упустит, не отдаст. Во всем пользу-выгоду ищет.
И вот задумал Белогор Зимаве подарок сделать. Только не такой, как раньше, когда они были детьми – не зверушку деревянную, бездушную, не букет цветов полевых, – а такой, который только дорогим людям преподносят.
Чтобы поняла девица, что красота ее в самое сердце молодецкое стрелой острой угодила.
Сказано – сделано. Надел Белогор новую рубаху, подвязался вышитым поясом и отправился прямиком на ждановское торжище. К тому часу торговля шла вовсю. Идет Белогор, по сторонам смотрит да на разные товары любуется. Кругом шум, гвалт – ни единого словечка разобрать нет никакой возможности. Ведь со всей округи народу понаехало видимо-невидимо. Многоликая толпа гудит, словно растревоженный пчелиный улей. И каждый меняет, продает или просто толкается без дела, ради любопытства.
Торг был в самом разгаре. Чего только не навезли: меха и посуду, бочонки с медом и телеги с зерном, льняные ткани и воск – все, что душе угодно. Со всех сторон доносились гам и крики зазывал, призывающих народ, надрывая горло. Одни старались подороже продать, другие – подешевле купить. Белогору страсть как хотелось найти что-то особенное для Зимавы. Он протискивался сквозь торговую братию, разглядывая товары, но, как говорится, сердце его ни к чему не лежало. «Тяжело выбирать, если не знаешь, чего хочешь», – думал он, любуясь на диковинный товар.
От буйства красок и многообразия запахов начинала кружиться голова, и юноша уже отчаялся отыскать что-нибудь необычное. Но вдруг, словно разделяя его замешательство, людская волна всколыхнулась и понесла Белогора за собой. Затем так же внезапно откатилась назад, оставив юношу стоять возле сказочного шатра заморского торговца. Хозяин, прибывший с Востока, не зазывал покупателей, как другие, а терпеливо поджидал того, кто сможет оценить тончайшую работу умелых мастеров. «Подарок ищет», – подумал он, заприметив статного юношу в толпе.
– Заходи, заходи. Расскажи Ахмеду, что ищешь? – Он поклонился юноше, сначала дотронувшись до белого тюрбана, а затем сложив руки на груди, как принято в его стране. – Ахмед тебе поможет.
Торговец откинул полог шатра, и Белогор застыл от изумления: такого количества ярких ковров он еще никогда в жизни не видел.
Хозяин, заметив замешательство юноши, похлопал его по плечу:
– Заходи, заходи, гостем будешь.
Белогор вошел внутрь и сразу «утонул» в длинном ворсе диковинного ковра. В своих плетеных лаптях он казался неуклюжим медведем среди порхающих бабочек. Юноша снова замялся, переступая с ноги на ногу, но быстро оправился и сказал:
– Мне подарок нужен. Для девицы.
– Знаю, знаю, все знаю. Ахмед сказал, поможет, значит, поможет.
Казалось, торговец совсем не замечал неловкости Белогора, он удобно устроился на раскиданных по ковру подушках, поджав под себя ноги, и указал юноше на место рядом.
– Ты лучше расскажи Ахмеду, какие глаза у твоей девицы?
Белогор присел, пытаясь так же, как и хозяин, подогнуть ноги, но те почему-то не хотели слушаться. Уж слишком они были большими и громоздкими для изящного восточного убранства. Наконец, оставив тщетные попытки, он просто вытянул затекшие ноги и, светясь от счастья, начал свой рассказ:
– Глаза у нее бездонные да глубокие…
Юноша рассказывал о красоте девичьих глаз, а торговец, слушая его, вспоминал себя в молодости, украдкой разглядывая своего гостя, дивясь трогательной юношеской наивности. «Молод еще, – размышлял он, – совсем жизни не знает. Не отдаст старик сыну кузнеца свою дочь… Ну да ладно, поглядим, чего только на этом свете не бывает». Заморский гость сразу пришелся по сердцу Белогору. Приплыв на чужом корабле из восточной страны, о которой сын простого кузнеца никогда и не слышал, этот маленький человек в длинном пестром халате с мудростью, присущей восточным людям, слушал рассказ влюбленного юноши. Как только Белогор умолк, хозяин приподнялся с подушек и хлопнул в ладоши. В тот же миг откуда-то появились два темнокожих арапчонка в широких шароварах и с тюрбанами на голове. В руках у обоих красовались чеканные блюда с резными ларцами. Торговец опять хлопнул, и ларцы, словно сами собой, открылись. «Чудеса», – пронеслось у Белогора в голове.
В одном ларце лежали серьги. Витиеватый узор расшитой подушечки выгодно оттенял их красные рубины. Как только крышка открылась, камни засверкали своим восхитительно-кровавым цветом.
В другом ларце красовался перстень. Могло показаться, что его положили сюда просто так – ни тебе расшитой подушечки, ни причудливых узоров, – но Белогор смотрел на него, не отрывая глаз.
– Эти украшения сделаны лучшими мастерами Востока, – улыбался Ахмед в свою бородку,
