на перстень, который Белогор еще совсем недавно надел на ее пальчик. (Теперь воспоминание об этом вызвали только печаль и горечь разочарования. Как недавно и как давно это было!)
«Если сердце…» – Зимава попробовала вспомнить слова, которые были написаны на оправе, и не смогла. Память вычеркивала то, что было ей дорого, но без чего предстояло жить дальше.
Солнечный луч, одиноко пробившийся из-за закрывших небесное светило облаков, упал на перстень. От его прикосновений малахит словно ожил, замерцал и заискрился, излучая потрясающий зеленый оттенок. Однако это продолжалось лишь мгновение. Зеленая красота камня ярко блеснула и тут же погасла.
Зимава последний раз посмотрела на него: змейки все так же причудливо переплетались, держа малахитовый камень в своих пастях, и все же сам перстень сильно изменился! Малахит стал похож на обычное стекло болотного цвета, а оправа – серой и тусклой.
– Нет, не может быть, – пробормотала Зимава, глядя на перстень, который теперь казался таким обыденным.
Ей опять показалось, что одна змейка посмотрела на нее и подмигнула, зашипев: «Давай!»
Зимава вырвалась из крепких рук Глада.
– Подожди.
Она вернулась к краю пропасти, а Глад даже не попытался ее остановить. Он знал, что дочь Зыряна все для себя решила – она будет жить! Остановившееся было время начало свой обычный ход. Жизнь брала свое. Девушка подбежала к обрыву и, сняв перстень с руки, швырнула вниз: ну вот и все.
Перстень блеснул на солнышке, ударился о камень, и, печально зазвенев на прощанье, полетел в пустоту.
Зимава не оглянулась. Она вернулась к Гладу и произнесла:
– Вот теперь – все…
Воин посадил ее впереди на Аджая, и они отправились в обратный путь. «К новой жизни», – подумала Зимава. «Бедный юноша, – подумал Глад. – Прости. Служба».
Глава 2
Зимава – дочь старого Зыряна
Черной лентой растянулись воины Глада по каменистой дороге. Они увозили Зимаву в горный замок князя Альмагира, где ей суждено было стать полноправной хозяйкой. Говорить было не о чем, да и не хотелось, а про участь несчастного юноши просто постарались забыть. Размеренный цокот копыт постепенно успокоил девушку, и она задремала, укутавшись в плащ и прижимаясь к груди сильного воина. Во сне она снова была маленькой беззащитной девочкой – сидела на заднем дворе отцовского дома и горько плакала…
Она была единственной дочерью старого Зыряна. Старик слыл богатым, но скупым, а полные закрома и золото приучили его к тому, что окружающие беспрекословно выполняли его приказы. Ну и, само собой разумеется, к льстивым и заискивающим речам. Все это наполнило его сердце холодностью вкупе с расчетливым равнодушием. Зырян не имел друзей и никого не любил. Возможно, только дочь Зимаву.
Он наряжал ее в дорогие наряды, а нянькам велел выполнять любые желания своей единственной дочери. Правда, сам, подарив очередную дорогую безделицу, надолго забывал, что девочка вообще существует на свете.
Каждое утро Зимаву будили охающие и ахающие тетушки, которые, казалось, не умолкали ни на минуту. Они заплетали маленькой девочке черные волосы в тугие косы и украшали их драгоценным жемчугом, привезенным из заморской страны. И каждый раз одна из нянюшек, любуясь своей «горлинкой», непременно всплескивала руками:
– Ах, какая красавица растет!
– Сведут эти очи не одного молодца с ума, – шептала другая, украшая ее косы, – дайте только срок.
Ей обязательно поддакивали остальные, одобрительно кивая в ответ:
– И не говорите. Красавица, какой свет не видывал…
Правду сказать, девочка все же действительно была очаровательна, обещая с годами стать настоящей красавицей. Об этом говорили и ее черные длинные волосы, и хорошенькое личико, и васильковые глаза, которые светились тем лучезарным светом, который, казалось, исходил из самых потаенных уголков детской души. Зимава интересовалась всем, что есть на белом свете. Ей все хотелось узнать, попробовать, потрогать, а вот дозволялось немногое. Дочь Зыряна баловали и охраняли, как княжну, не давая ступить ни шагу без присмотра вечно охающих нянек. Однако умная девчушка давно смекнула: не о ней пекутся, а всего лишь из боязни рассердить сурового отца, кудахча так, для вида.
Зимава понимала все притворство, царившие в их доме. Люди, презирающие друг друга, трепетали перед звоном золота и властью своего хозяина. Только ее недетский ум смог понять и другое: когда приходят холода, то многим из них нравится быть в теплых горницах отцовского терема, не думая о том, что есть вечером. Играть с соседскими детьми ее не пускали. Отец смотрел на ровесников своей наследницы свысока:
– Нечего водиться со всякой голытьбой… У этих бездельников одно на уме – стащить то, что плохо лежит.
Зимава жила за высоким забором, окружавшим богатый отцовский терем, а ей хотелось сбежать туда, на просторы улиц, где играют ее ровесники, чей звонкий смех она иногда слышала сквозь закрытые окна. Дочь богатого Зыряна сидела взаперти, мечтая оказаться простой девочкой, свободно бегать босиком по лужам и, как все дети, лазить по деревьям. Она редко покидала Жданов, совершенно не имея никакого понятия о том, что там, за высокими городскими стенами.
Но однажды Зырян посадил Зимаву рядом с собой на коня, и они выехали за ворота Жданова. Зимавиному счастью не было предела. Она улыбалась встретившимся на их пути людям и приветливо кивала им.
Для девочки все в этот день было новым, незнакомым, захватывающим и интересным. Наступил настоящий праздник, который не могла испортить даже духота жаркого дня. Они проехали по городским улицам и выехали за ворота. У Зимавы аж дух захватило от восторга, когда она увидела открывшиеся перед ее глазами просторы… Солнце уже стояло в зените, когда они с отцом проезжали мимо реки. В прохладной воде резвились дети, барахтаясь и хохоча на всю округу, не обращая на проезжающих внимания.
– Голытьба, – процедил с презрением Зырян и отвернулся. Они проскакали мимо, но Зимава заметила, как наслаждались, плескаясь в реке, дети, и сердце ее сжалось от жалости к самой себе. Ведь ей иногда даже словом перемолвиться было не с кем. Глазки ее потухли, а улыбка исчезла с лица. Когда наступила ночь, день, так удачно начавшийся, закончился слезами маленькой девочки…
Зыряна часто не было дома. Он уезжал по торговым делам, подолгу оставляя дочь под присмотром нянек. В такие дни надзор за ней немного ослабевал. Про хозяйскую дочь иногда забывали, предоставляя ее самой себе. По-видимому, нянькам порядком надоедало притворяться перед хозяином, так что в его отсутствие они так не усердствовали. Только тогда Зимава могла улучить минутку, чтобы сбегать на задний двор и поиграть с псом Черноухом или
