руки.
Роса-краса, Матери Земли слеза,
Защити Белогора
От взгляда худого,
От всякой напасти
И дай ему счастья.
Росой-красой сына своего умываю,
Здоровья желаю,
На ноженьки поднимаю.
Плакала, просила и все ждала, что отступит от ее порога беда и радость воротится в ее дом. Да не тут-то было. Хоть и поила Любава, как ее мать в детстве учила, травяными отварами да росой утренней сына, смазывала снадобьями раны его, да все без толку. Не очнулся Белогор, не услышал молодец стенаний своей матери.
Вернулся Одар, только и он не мог сыну помочь. Не выдержал дюжий кузнец, смахнул слезу с глаз и решил:
– Нужно Ягинду звать. – И вышел из избы вон, хлопнув дверью.
Любава, как только услышала про лесную старуху, испугалась. Про нее люди давно недоброе говорят: «Позвать старуху в дом – значит беду накликать». «Не спятил ли Одар от горя, что решился звать в избу лесную ведьму? – засомневалась она. Да только глянула на метавшегося Белогора, так сразу и смирилась: – Если не Ягинда, то никто. Эх, угораздило же тебя, сынок». Села Любава у окошка поджидать своего Одара, но вскоре от усталости глаза ее сами собой сомкнулись, и она сама не заметила, как задремала.
Глава 9
Чего шепчет карга старая?
Неожиданно скрипнула дверь. Любава тут же проснулась и встретилась глазами со страшной старухой. Та стояла в проходе, держа в руках массивный посох, который, в свою очередь, тоже выглядел весьма угрожающе. «И впрямь карга старая, – подумала Любава. – Не зря ее ведьмой кличут».
– Проходи, – пробормотал возникший следом за Ягиндой Одар, приглашая старуху к сыну.
Лесная гостья не стала ждать повторного приглашения. Она лишь глянула на перепуганную Любаву и сразу направилась прямиком к юноше, который все так же недвижимо лежал на лавке.
Ягинда взяла Белогора за руку и, зачем-то приоткрыв его веки, заглянула юноше в глаза:
– Давно он так лежит?
– Пятый день уж пошел, – вздохнул Одар. – Ты можешь помочь?
Ягинда задумалась. Ей хватило всего одного взгляда, чтобы понять, что хворь не в теле, а в духе. Он не хочет жить, иначе молодость вытащила бы его из недуга. Ягинда достала какие-то склянки и, наклонившись над ними, что-то забормотала. «Чего шепчет карга старая?» – испугалась Любава. Она не отрывала глаз от лесной старухи. Следила за ней с опаской, страшась за своего единственного сына: – Как бы чего худого моему мальчику не наделала ведьма крюкастая.
Ее в Ягинде пугало все: и длинные костлявые пальцы с черными, давно не стриженными ногтями, и спутанные космы, торчащие в разные стороны. «И точно Баба Яга, – не унималась Любава, незаметно сплюнув через левое плечо. – Чур меня».
Поначалу она хотела прогнать лесную старуху из избы, но побоялась ее страшного взгляда да гнева Одара.
– Цыц, старая, сами звали, – цыкнул кузнец, разгадав ее бабий умысел.
Ягинда дала Белогору какое-то питье и, наклонившись к нему, прошептала:
– Нет, молодец, так не пойдет. Жизнь длинная, не тобой дадена, не тебе и решать, когда с ней расставаться. Живи. – Затем она дотронулась своей костлявой рукой до его лба и закатила глаза вверх.
Когда Любава больше всего испугалась за сына: когда он метался в бреду или в ту минуту, когда эта лесная колдунья шептала над ним свои заклинания? Она почувствовала, что дрожит.
А Ягинда, глянув на дрожащую Любаву, усмехнулась и произнесла: «Жить будет, но только если сам захочет». И, стукнув своим страшным посохом, исчезла, растворившись в предрассветном тумане.
– Ведьма, – прошептал Одар.
– Колдунья, – добавила Любава. Вдвоем они стояли посреди избы в полной растерянности, уставившись на двери, и боялись пошевелиться. Такой обычный утренний туман во дворе внушал страх, пугая неизвестностью. Небо, обрушившееся на землю, повергло бы их, наверное, в меньший ужас, чем эта «растворившаяся» в одно мгновение лесная старуха. Любава опомнилась первая. Она быстро подбежала к двери, захлопнула ее, надежно заперев затвором, и облегченно выдохнула, словно избавившись от грозившей домочадцам опасности. Когда, казалось, угроза миновала, Любава, глянув на сына, ахнула: возле ее мальчика осталась склянка с питьем, которое оставила лесная старуха! В одно мгновение она оказалась рядом, схватила «страшный» сосуд и, полная решимости избавиться от колдовского снадобья, направилась обратно к дверям, но Одар остановил ее:
– Погоди. Подождем.
– Да ты чего удумал, ведьму в избу позвал, чтобы она наше дитя своими зельями поила? – Любава не на шутку разозлилась на мужа, но ослушаться не посмела.
Она боялась за жизнь своего сыночка. Боялась, что старуха могла навредить ему и ее Белогор уже никогда не откроет своих небесно-синих глаз. От этой мысли Любава снова заплакала… А Белогору снилась Зимава. Она внимательно смотрела на него своими красивыми бездонными глазами и тихо шептала: «Нет, так не пойдет. Жизнь длинная, не тобой дадена, не тебе и решать, когда с ней расставаться. Живи».
Он будто почувствовал, как ее прохладная ладонь дотронулась до его пылающего лба. И тогда ему привиделось, как спасительный свет вновь показался впереди. Яркий, но не обжигающий, как огонь, он манил и звал: «Живи… Живи…» Белогор шел вперед, навстречу чудесному сиянию, точно зная, что в этот раз обязательно дойдет до него. «Живи… Живи…» – звал кто-то совсем рядом.
И вдруг Зимава куда-то пропала, а вместо нее возникла незнакомая женщина. Ее Белогор не знал и никогда не видел раньше, но чувствовал, что она желает ему добра. Таинственная незнакомка взяла его за руку, и вдвоем они полетели высоко-высоко над облаками. Она показала ему небо и звезды, которые испокон века дарили свой свет людям. Они, казалось, были настолько близко, что Белогор мог протянуть к ним руку, чтобы дотронуться. Его манила и звала их холодная, безразличная ко всему красота, которая очаровывала своей таинственностью и обжигала равнодушием.
«Почему люди так хотят дотянуться до звезд? Они ведь такие холодные», – подумал Белогор и задрожал. И тогда незнакомка показала ему плачущую мать и отца, согнувшегося от горя. «Матушка, не плачь», – прокричал он, но Любава почему-то заплакала еще сильнее, а потом он снова увидел Зимаву. Только не такую Зимаву, которую он знал и любил, а надменную и властную, с отталкивающим холодным взглядом, в котором поселилось ледяное равнодушие. Зимава стояла посреди огромной залы и смотрела на малахитовый перстень: «Если сердце бьется рядом…» «Зимава… Зимава…» – он звал ее…
Белогора кидало то в жар, то в холод. Он терялся в лабиринтах своего сознания, но неизменно следовал к свету: «Живи… Живи…»
А Любава все это время
