доказывает однозначной связи между смертью Сайко и совершенными над ним преступными действиями.
– Прям сюжет детективного фильма, ни дать ни взять! – восхитилась Лариса.
– Ага, кино и немцы…
Они помолчали.
– Скажи, Женя, почему для тебя это так важно? – задала неожиданный вопрос репортерша.
– В смысле? Это моя работа!
– Ерунда: это очень похоже на что-то личное!
– Глупости, просто я… просто меня все это бесит!
– Что именно?
– В очередной раз дело разваливается из-за того, что оно касается богатых и влиятельных людей.
– Надеешься изменить мир? – хохотнула репортерша. – Прости мне мой цинизм, но вселенная, понимаешь, так и устроена: большие едят маленьких и остаются безнаказанными… По крайней мере, пока не найдется зверь покрупнее. Ты, уж извини, на такого хищника не тянешь – во всяком случае в одиночку!
– И все же я хочу попытаться.
– А не боишься?
– Я устал бояться: каждый раз, когда мне в руки попадает подобное дело, начинается возня – неудивительно, что люди перестали верить в правосудие. Так мы постепенно скатимся к самосуду, а правоохранительная система полностью утратит актуальность!
– Сколько тебе лет, Пак, семнадцать? Сороковник уже маячит, а ты все тот же идеалист, что и десять лет назад, когда мы впервые встретились!
– Неужели десять лет прошло?
– Ужас, да?
Повисла длинная пауза: казалось, оба собеседника погрузились в размышления о скоротечности времени и бренности бытия.
– Слушай, а тебе не кажется, что нужно заняться самой этой компашкой? – прервала молчание Лариса.
– Ты о чем?
– Ни одна группа не монолитна, сам знаешь, и в любой стене, на первый взгляд сплошной, может обнаружиться брешь, если хорошенько поискать.
– Ты читаешь мои мысли!
– Так ты тоже об этом подумал?
– Мне нужно найти «слабое звено», камешек, вытащив который я сумею обрушить стену.
– Правильно!
– Однако для этого мне нужны железные улики. Если я докажу, что все фигуранты принимали участие в преступлении, встанет вопрос о персональном вкладе каждого…
– И тогда они станут валить все друг на друга!
– Именно.
– Сделаю что смогу, – пообещала Лариса. – Я найду тебе свидетелей: не может быть, чтобы их было всего двое! Делай свою работу, а мне позволь заняться своей. Я профессионал, ты знаешь!
* * *
– Такое несчастье, такая страшная беда! – ломая руки, воскликнула аккомпаниаторша, и на ее лице Севада прочел не простое сожаление, а настоящий шок и подлинную печаль. – Как подобное могло произойти с таким мирным человеком, как Андрей Михайлович?!
– Мы тоже пока не понимаем, – сочувственно кивнул молодой оперативник. Шварцман, насколько он понял, общалась с погибшим ближе всех, поэтому опрос его коллег Падоян начал именно с нее. – Скажите, Элла Борисовна, в Академии у Леонова были враги?
– Масса! – не задумываясь, ответила та.
– Неужели? – Густые брови парня взлетели к линии роста волос. – Но вы назвали его мирным…
– Я имела в виду лишь его профессию!
– Поясните, пожалуйста.
– У Андрея Михайловича был довольно неуживчивый характер… Вернее, он частенько слишком откровенно выражал свое мнение и никогда ничего не боялся.
– По-моему, это положительная черта!
– Возможно, но начальство таких людей недолюбливает. Как и некоторые коллеги, которым не нравились его чересчур прямолинейные высказывания.
– Как думаете…
– Ни в коем случае! – перебила опера собеседница, сразу догадавшись о сути следующего вопроса. – Никто в Академии не смог бы причинить ему вреда – физического, во всяком случае!
– А какой-то другой вред, значит, нанести могли?
– Ну, знаете, все возможно! Но что касается убийства – увольте: вы же сказали, Андрея Михайловича избили до смерти, так? Неужто вы считаете, что у нас какие-то урки работают?!
Севада удивился, услышав такое слово от интеллигентной женщины: Шварцман производила впечатление дамы, общающейся исключительно языком Пушкина и Толстого, а отнюдь не любительницы детективной литературы, где можно почерпнуть подобную лексику! Ее одежда, состоявшая из белой блузки с накрахмаленным воротничком, подпирающим длинную тощую шею, и темно-синей юбки ниже колен, лишь подчеркивали образ чопорной классной дамы, вкупе с очками в толстой оправе и хилой кичкой на макушке.
– И все-таки вы не могли бы рассказать, какие отношения были у Леонова с руководством Академии и теми коллегами, о которых вы упомянули?
– Вы же понимаете, я здесь работаю…
– Человек погиб! – нахмурился Севада.
– Хорошо-хорошо! – замахала руками Шварцман. – Вы правы, что же это я… Но, честное слово, ничего, что могло бы привести к трагедии, не было, поверьте! Проблема в том, что Андрей Михайлович презирал посредственность: он искренне считал, что балет – занятие не для всех, а лишь для тех, у кого есть способности. А лучше талант!
– А что тут странного? – изумился Падоян. – Разве это не так?
– Так должно быть, но в реальности дела обстоят иначе. У нас, как и в большинстве других учебных заведений, есть платные места, и на них зачисляют… ну, практически любого, кто способен уплатить немалую сумму за образование в сфере высокого искусства! Основные, как это сейчас говорят… «терки» с руководством Академии у Андрея Михайловича возникали именно на этой почве: он считал, что людям без способностей в этой сфере ловить нечего.
– А руководство, значит, думает иначе?
– Там полагают, что учить нужно всех, кто этого хочет: в конце концов, примами и премьерами им не стать, сколько ни плати, ведь это не эстрада, где можно рот под фонограмму открывать да в студии записываться, если финансы позволяют. Раскрутку папа с мамой обеспечат – вот тебе и готовый «артист»! У нас не так, ведь зрителя невозможно обмануть на сцене, если у тебя, уж простите, ноги не из того места растут… Конечно, настоящим даром обладают лишь единицы, но нужны хотя бы какие-то задатки и прямо-таки нечеловеческая работоспособность! Андрей Михайлович презирал посредственность, но еще больше – лень.
– Он считал, что «платные» студенты меньше выкладываются?
– Ну, это не всегда так, но зачастую – да. Вы только не подумайте, что Андрей Михайлович хотел работать только с теми, у кого есть реальный шанс стать звездами балета! Вовсе нет, просто танец – это огромный труд, требующий полной отдачи и даже, если хотите, фанатизма. Большинство выпускников всю жизнь протанцуют в кордебалете, кто-то уйдет в другие ответвления шоу-бизнеса, а многие и вовсе не свяжут свою жизнь со сценой, однако в Академии все должны стремиться к высотам – так он думал. Кстати, студенты его обожали – особенно девочки!
– И с чего же такая любовь?
– Андрей Михайлович был строг, но справедлив: если он кого-то ругал, то за дело, а когда хвалил, это означало, что он видит в студенте большое будущее.
– Так он что, сильно ругал бездарностей?
– Нет, что вы!
– Не понимаю…
– В нашем мире, если кого-то
