Читаем без скачивания Телевизор. Исповедь одного шпиона - Борис Мячин

– А вот Мотя, цыган, мой секундант. Разве ж вы не узнаете его?

– Какой же это секундант? Мотя и не дворянин вовсе…

– А ваш Мухин дворянин разве?

– Мой Мухин знатный бастрюк…

– А мой Мотя – барон…

– Полноте вам уже кобениться, Василий Яковлевич, – говорит цыган Мотя, зевая и утирая рукавом утренние сопли. – Как будто в первый раз, ей-богу… Пойдемте по домам…

Противники начинают размахивать шпагами и ходить кругами.

– Я все хочу спросить, Янковский. Вас совесть не мучает?

– Отчего же меня должна мучить совесть?

– Оттого же, отчего и римского патриция Брута…

– Ну это, знаете ли, все границы переходит, – злится камергер и бросается со шпагой на врага.

Следует жестокий обмен ударами. Янковский идет напролом, Батурин же играет с ним, как с кошкой: то приластит, а то за ухо схватит.

– Мухин! – кричит Батурин. – Как называется такой удар по-италийски?

– Alla stoccata[116], кажется, – юнкер листает итальянский дуэльный кодекс. – Василий Яковлевич, в самом деле, прекращайте уже эту буффонаду. Если вам так хочется убить сего Тибальта, убейте уже и пойдем завтракать…

– Нет, мы только начали…

Тут уже не выдерживаю я, выбегаю из-за кустов и начинаю кричать:

– Немедленно прекратите драться! Разве вы не христиане? Разве вы варвары какие-нибудь? Прославившиеся в древности народы славянские, еллины и римляне не употребляли инако оружия, как в обороне общего дела, а отнюдь не в частной или личной ссоре… Дуэли запрещены под страхом ссылки в Сибирь… Я сообщу об этом поединке генерал-прокурору!

– Глазьев! – недовольно восклицает Батурин. – Вот ведь шельма… Испортил такую сцену…

Сами же видите, что происходит, ваше сиятельное высочество, две равно уважаемых семьи сошлись в междоусобной схватке, подобно древним римским оптиматам и популярам, или же королевским и кардинальским мушкатерам при французском дворе. Достойно ли сие нашего просвещенного отечества, нашей возлюбленной Богом России, победившей и хазар, и татар, и литовцев, и ливонцев, и поляков, и шведов, и самого прусского короля Фридриха, а ныне и турецкого султана, как о том написано в книге архиепископа Амвросия? Недостойно весьма…

Тем же годом

Ваше высочество генерал-прокурор!

Воньмите мольбам моим! Сообщаю вам о зреющем в российском государстве заговоре, с целью изничтожить цесаревича Павла и его воспитателя Никиту Панина и посадить на древний трон брауншвейгскую принцессу Екатерину Антоновну, косноязычную дочь Анны Леопольдовны и Антона Ульриха, сестру покойного императора Ивана, ныне обретающуюся в ссылке в Холмогорах. Зачинщиками же оного заговора являются братья Орловы. Как же так, Глазьев, скажете вы, ваше сиятельное высочество, еще месяц назад ты писал мне о том, что заговорщиком является сам Панин, возмечтавший свергнуть императрицу Екатерину и устроить в России конституцию, а теперь уже набрасываешься, аки цепной пес, на противуположную партию? А я отвечу вам, что единственная забота моя, экспедитора Глазьева, о возлюбленном российском отечестве, дабы никто не мог покуситься на существующий порядок вещей.

Доказательством злонамерения оных братьев считайте запись их разговоров, сделанную одним человеком из челяди и приложенную к сему посланию. Умоляю вас, дайте ход этим записям, покажите их императрице, ибо она не знает, какую змею пригрела на груди.

Известно мне такоже, что Григорий Орлов домогался руки императрицы, но ему было отказано в браке. По утверждению верного человека, так произошло по причине того, что Никита Панин отсоветовал монархине вступать в новый брак, сказав: «Императрица может стать госпожой Орловой, ежели захочет, но госпожа Орлова уже никогда не будет императрицей всероссийской».

Такоже сообщаю вам, что собираюсь жениться на благочинной девице Глуховой и жажду новый градус бытия.

Молитвенно ваш, с. р. Глазьев

Часть четвертая. Остров любви

Писано в Монсеррате, весной 1801 года; позже в Фалмуте, осенью 1803-го

Глава восемнадцатая,

в которой я путешествую из Петербурга в Москву

Я не буду более спасать его. Я уже однажды спасал ему жизнь и престол. Почему же я и далее должен поддерживать откровенно глупого человека, который превратил мою страну в какую-то немецкую колонию; всюду мелочность, подозрительность, тщеславие; запрещены бакенбарды, вальсы и колокольчики; запрещены Свифт, Гёте и Кант; на месте нашего театра – стрельбище. Так почему я должен помогать ему? Только потому что он правитель моего отечества?

Всю свою жизнь ты только и делал, что проматывал свое содержание; строил игрушечные замки; командовал игрушечными солдатиками. Тебя баловали с детства; твоим слугам было велено делать при тебе вид, что они неграмотны, только затем, чтобы ты чувствовал себя как бы приподнятым над миром; и вот – расплата за твою глупость и твое чванство. О, это так сентиментально, пускать слезу и говорить: «Мой народ любит меня…» Но что ты на самом деле знаешь о своем народе? Ничего.

Тридцать миллионов людей в твоей стране бесправные рабы; ежедневно и ежеминутно их продают, меняют, сдают немцам в аренду, проигрывают в карты, истязают самыми бесчеловечными способами; бьют кнутом, рвут ноздри, насилуют, жгут и калечат; в то время, как другая часть народа, меньшая, проводит свою жизнь в беспрерывных балах и развлечениях, предается самому изысканному разврату, кушает сладкие блюда и вина, а главное – имеет узаконенное право унижать и истреблять большинство.

И ты вдруг решил, что этот народ любит тебя? Что он пойдет за тобою в последний крестовый поход? Ты с таким любопытством читал батуринские прожекты возрождения Византийской империи; звал римского папу жить в Россию; когда я принес тебе план создания независимой Греции, ты пометил на полях: «зачем независимой?» Ты послал русских солдат на ненужную войну с Францией, приказал арестовать английские корабли, повелел присоединить к России Грузию, – ради чего? Удовлетворения самолюбия?

Всюду немцы; всем заправляет мадам Шевалье. Я не враг Пруссии, или Австрии, или Англии, или любой другой европейской страны, но согласитесь, было бы нелепо видеть русских в английском парламенте или калмыков в гофкригсрате[117]; это основа основ; единственная заповедь, которой должен придерживаться государь, – любить свое отечество, и вторая заповедь, напрямую проистекающая из первой, – делить власть только с теми, кто любит свое отечество.

Екатерина была нашею Джоанною д’Арк; бедная немочка, приехавшая из захолустья, она объединила и скрепила страну; она дала стране веру в собственную состоятельность; а что сделал ты?

Я помню, как впервые столкнулся с тобою в доме на Мойке; ты приехал навестить любимого учителя; Панин посоветовал тебе сблизиться с матерью и во всем ее слушаться. Но уже тогда ты более всего жаждал отстранить ее от правления; она должна была передать тебе власть по достижении совершеннолетия; однако ж она хотела править только сама, не считаясь ни с какими законами и клятвами. Не история – фарс, мещанская комедия.

А потом ты заболел, и Панин с Екатериной неустанно сидели у твоей постели и кормили тебя с ложечки; лучшие врачи охали и качали головой; все священники страны молились за твое здоровье, и вся страна крестилась и просила Бога спасти тебя. Кто-то пустил слух, будто бы тебя отравили; в казармах начались волнения; вышел Фонвизин с речью о твоем выздоровлении; речь удалась; люди плакали, когда слушали или читали ее; но на самом деле ты был еще болен, нам нужно было просто словом подавить бунт, неизбежный, как весеннее половодье.

Я вижу их: они уже идут по Садовой, кутаясь в плащи и нервно размахивая факелами; в сопровождении, разумеется, Тейлора, с начищенными до блеска ногтями, в своих старомодных туфлях с плоским каблуком; куда же без него…

Злиться на Батурина бесконечно было невозможно, такой уж симпатичный человек был мой наставник. Слово за слово, шутка за шуткою, и вот, я уже собираюсь в дорогу, а Василий Яковлевич подбадривает меня и обещает непременно побить, ежели я и дальше буду кукситься и мечтать о небесных кренделях.

Было начало сентября, мы ехали на польских дрожках, комментируя простонародные картины. Вот идет мужик со скотиною, а вот рота рекрутов.

– Уже рожки трубят, – проговорил Батурин, созерцая клубившуюся столпами дорожную пыль. – Война… Сколько сил потрачено, сколько людей погублено, а все впустую…

Батурин знал из секретных реляций больше моего: русские вторглись в Крым; князь Долгоруков за день сломил оборону Перекопа, другая армия вошла по Арабатской стрелке; в течение двух недель наши заняли Кафу, Гёзлев, Ялту, Балаклаву, Керчь; наконец, пал Бахчисарай; хану был выставлен ультиматум, qui non est mecum adversum me est[118].

Занятие Крыма вызвало скандал в Европе. Изо всех европейских столиц посыпались угрожающие шифровки: Фридрих и Кауниц требовали немедленно заключить мир; на французские деньги был набраны наемники для помощи польским конфедератам; нам пришлось крутиться волчком, чтобы заткнуть пасть прожорливой шайке послов и министров. Оккупировав Померанию и Галицию, немцы тут же успокоились и снова стали лучшими друзьями России; с французами любезного разговора не вышло, и мы были вынуждены parlez-vous pas Souvorov[119].