фактически же, по свидетельствам современников, доходили до 100 ту. К ним еще добавлялись расходы на «подношения государю», военную и трудовую повинности. На частных землях хозяева брали с крестьян намного больше — до 200 ту с кёль. На них же со временем переложили дополнительный налог, установленный «Законом об уравнении повинностей», другие платежи, причитавшиеся с собственников земли. Злоупотребления местных чиновников дополняли совокупность обстоятельств, сводивших на нет частичные уступки государства крестьянству.
Возраставшая экономическая роль денег проявилась и в системе феодальной эксплуатации. Считается, что к началу XIX в. свыше 35 % основных налогов в Корее уплачивалось деньгами. В денежной форме часто поступало даже то, что обязательно полагалось вносить зерном, — земельный налог, «заменный рис» и проч. Более чем в 40 уездах это официально разрешалось, во многих других — делалось тайком. Заинтересованность налоговых чиновников в деньгах отражала развитие товарно-денежных отношений и в известной мере содействовала ему, но одновременно давала возможность увеличить поборы (за счет сезонных колебаний покупательной способности денег, махинаций при пересчете стоимости зерна и т. д.). Сходным образом взимание долгов деньгами обрекало крестьян на кабалу у ростовщиков. Задолженность населения по ссуде «возвратным зерном» повсеместно приобрела хронический характер, превращаясь в одну из самых мучительных для населения форм эксплуатации.
Под воздействием описанных выше процессов наметились изменения в классовой структуре корейского общества. С одной стороны, усилилось разорение низших слоев господствующего класса. Не случайно в литературе XVIII в. получили распространение персонажи, единственное достояние которых — их благородное происхождение. С другой стороны, расширился приток в привилегированное сословие разбогатевших простолюдинов. Дорогу им открывали распродажи патентов на чин, периодически устраиваемые правительством из-за финансовых затруднений. Кроме того, увеличилось число желающих обрести чиновный ранг, сдав соответствующие экзамены. Административная система не вмещала всех претендентов на места в ней. В результате постоянно имелось несколько тысяч чиновников, не получивших должности и домогавшихся ее любыми способами.
Весьма интенсивно происходило размывание сословия крестьян. Сравнительно небольшая его часть, нажившая богатства торговлей и ростовщичеством, прорывалась в круг власть имущих. Основная же масса, несмотря на некоторые послабления эксплуатации, едва сводила концы с концами. В полной мере к ней относится приведенное выше свидетельство современников об утрате половиной землевладельцев своих участков. Как правило, крестьяне, вынужденные продать или уступить под нажимом землю, оставались на ней арендаторами.
К концу XVIII в. аренда-испольщина заняла ведущее место в системе частно-феодальной эксплуатации. Спасаясь от поборов и притеснений со стороны чиновников, все больше крестьян добровольно отдавались под «покровительство» крупных землевладельцев, переходя фактически в крепостное состояние. Мало чем отличались от них по своему положению батраки, численность которых на протяжении XVIII в. увеличивалась. Среди обезземеленных крестьян росла доля тех, кто занимались бродяжничеством, пополняли ряды городской бедноты и, что особенно примечательно, становились наемными рабочими, преимущественно в горном промысле. В XVIII в. власти неоднократно пытались укрепить расшатавшийся прежний порядок, обеспечивавший прикрепление крестьян к земле, провели несколько массовых акций по насильственному возвращению беглых на прежнее место жительства, но оказались не в силах воспрепятствовать оттоку людей из деревни.
Не остались без изменений и низы корейского общества — «подлое» сословие. Росту богатства и могущества знати сопутствовало увеличение числа частных ноби. Их ряды рекрутировались за счет принудительного закрепощения или продажи самих себя разорившимися крестьянами, пожалований родственникам вана и высшим сановникам казенных ноби, самовольного перехода последних под «покровительство» местных «влиятельных лиц». Соответственно уменьшалась численность ноби, принадлежавших государству. Своеобразие ситуации с ноби в XVIII в. заключалось в том, что количественное расширение этой самой обездоленной прослойки сочеталось с нарастанием объективных признаков неоправданности ее дальнейшего существования. Опасные размеры принимало сокращение свободного населения, от которого в основном зависели финансы и обороноспособность страны. Ноби же либо все активнее уклонялись разными способами от подневольного труда, либо использовались преимущественно в непроизводственной сфере — в качестве слуг, дворовой челяди, в свите при выездах хозяев (их знатность определялась числом сопровождающих).
Развитие товарно-денежных отношений способствовало обогащению части ноби, но одновременно снижало заинтересованность государства в прежних формах их эксплуатации. Свидетельство тому — участившаяся практика отпуска ноби на волю за выкуп или за заслуги (например, за поставку казне больших партий продовольствия в голодные годы).
В 1730 г. отменили введенное в конце XV в. правило о наследовании (при смешанных браках) крепостного состояния по материнской и отцовской линиям, вернулись к древней традиции — только по материнской линии. Эта мера была продиктована стремлением властей увеличить облагаемое налогами и повинностями население. Вместе с тем она отражала нарождавшийся в корейском обществе протест против самого существования кабального сословия. Многие видные деятели XVIII в. указывали на несправедливость наследования крепостной зависимости, некоторые даже предлагали вообще сделать всех свободными. Такого рода вопросы с 1794 г. неоднократно обсуждались при дворе. Итогом явилось компромиссное решение перевести в разряд вольных простолюдинов тех ноби, которыми владели правящий дом и государство. В первые дни 1801 г. в Сеуле сожгли 1369 регистрационных книг: свободу получили 36 974 ноби, принадлежавших вану и его родственникам, и 29 093 — приписанных к нескольким десяткам ведомств. Тем самым был сделан значительный шаг к ликвидации изжившей себя крепостной системы.
Вызванная развитием товарно-денежных отношений социальная напряженность проявлялась во всех слоях населения, но в наибольшей степени — среди трудящихся масс. Как уже говорилось, частичные послабления эксплуатации, предпринятые в XVIII в., имели кратковременный эффект: снижение одних поборов восполнялось повышением других, вынужденные уступки правительства сводились на нет беззаконием и лихоимством бюрократии. Поэтому брожение в народе и его сопротивление феодальному гнету были практически непрерывными, хотя и менее масштабными, чем до XVIII в. и позже.
Самыми распространенными по-прежнему были пассивные формы протеста: жалобы вану, центральным ведомствам и местным начальникам, уклонение от уплаты налогов и выполнения повинностей и т. д. Большой размах приняло самовольное переселение людей. Семьи, не выдержавшие притеснений, спасались бегством в отдаленные, глухие места. На 72 мелких морских островах, входивших в уезд Наджу (провинция Чолла), скопилось так много беглых, что в 1731 г. даже обсуждался вопрос о создании на их базе отдельного уезда. Во всех таких случаях власти либо возвращали беглых назад, либо вносили их в государственный реестр по новому месту жительства. При этом старались уменьшить ущерб от подсечного земледелия, которым занимались скрывавшиеся в лесах поселенцы.
Наряду с пассивным оказывалось и активное сопротивление. Его характер виден из сообщений хроник о захватах повстанцами в государственных арсеналах оружия и боеприпасов. Ежегодно в разных уездах Кореи происходили вооруженные стычки с войсками, нападения на уездные учреждения и продовольственные склады, поджоги домов местного начальства и богачей. Из-за этого нередко затруднялось движение по дорогам, ведущим к Сеулу, Пхеньяну и другим городам, обозов с товарами, срывались поставки казне. Отряды восставших
