говорит лишь о твоих собственных недостатках как хозяина. Разумеется, рабы понимали, что любой акт публичного неповиновения, какое бы удовлетворение он им ни принес, впоследствии будет наказан вдвойне. В других городах и провинциях, однако, люди были не настолько цивилизованны – или, возможно, не настолько лицемерны.
Тее не впервые приходилось надевать на себя ошейник, однако сейчас она впервые делала это по своей воле. Ощущение давления вокруг шеи было почти невыносимым.
«У тебя много дел, Ти, и не так много времени. Он может выйти в любую секунду, а ты до сих пор не сообразила, как управляться с этой чертовой штуковиной!»
Она сдвинула в сторону шнурок, на котором висел маленький флакончик с оливковым маслом, но ее руки, державшие застежки ошейника, оставались неподвижными. Она делала глубокие, учащенные вдохи – и не могла заставить себя застегнуть чертову застежку!
«Цепи. Я все отдала, сделала все что могла, чтобы избавиться от своих цепей!»
Внутренне она могла бы поспорить, найти какие-нибудь глупые доводы насчет того, что рабство – совсем не то же самое, что этот плащ, открывающий перед ней новые возможности. Но это ничуть не меняло ее животного отвращения.
«Это цепи, которые я выбираю сама… Я сама предпочла быть в цепях!»
Она крепко затянула ошейник и потянулась к нему волей. Из металла выскочили зубья, вонзившись глубоко в ее кожу с обеих сторон шеи. Боль была настолько резкой, что Тея согнулась пополам, едва не завопив.
А потом у нее перехватило дыхание уже по другой причине. Она могла его чувствовать! Внутри плаща ощущалось присутствие некоей сущности. Это не было полноценное существо; если хирургеоны правы и мышление действительно осуществляется в человеческом мозгу, то сейчас у нее было такое чувство, будто в этот плащ каким-то образом загрузили все части человеческого мозга, имеющие отношение к цветомагии и расщеплению света, сохранив лишь самую малую толику личных свойств. Чтобы был создан этот плащ, кому-то пришлось отдать свою жизнь – или жизнь была у него отобрана. Этот плащ знал такие тонкости касательно расщепления света, которых Тея едва коснулась, когда грабила кабинет Белой.
Всю жизнь Тее приходилось брать любое умение с боем. Она умела петь – но рядом были другие рабы, которые могли, прослушав мелодию один-два раза, запомнить ее до последней ноты. Она умела драться – но рядом были гвардейцы, которые совмещали броски и удары руками и ногами, создавая из них последовательности настолько плавные и естественные, как если бы боевое искусство было языком, на котором они выстраивали сложные аргументы. Ее собственный стиль был жестким, стремительным, но абсолютно простым, без каких-либо тонкостей. Она глядела на Перекреста или Винсена и видела, как они становятся зрелыми бойцами, лучшими в мире, как их мастерство растет огромными скачками. Для нее такая возможность была закрыта, и закрыта навсегда. Она никогда не станет двигаться быстрее; амплитуда ее действий была безнадежно ограниченна. В окружении таких людей, как Лео-Большой, Кип и Железный Кулак, ее нельзя было назвать сильной. Она могла работать над точностью ударов, а также над знанием того, когда и куда следует бить. Среди лучших она всегда была бы посредственностью; каждая крупица ее умений была достигнута кропотливейшим трудом.
Не достигала она совершенства и в учебе. Бен-хадад, невзирая на трудности с чтением, был способен импровизировать, глядя на рычаги, блоки и грузы, прикидывая сильные стороны каждого люксина и изобретая машины так, словно это было для него игрой. Кип все запоминал и порой делал огромные интуитивные скачки. На уроках каллиграфии они писали идеальным почерком, для забавы украшая свои рукописи рисунками, пока их догоняли остальные тупицы, – а Тея до сих пор держала перо зажатым в кулаке.
При первом прикосновении того, что вселяло жизнь в плащ, Тея мгновенно осознала две вещи. Во-первых, расщепление света на уровне туманных ходоков древности было настолько же сложным искусством, как и любая магия или ремесло в мире. Настолько же сложным, как стремительно бежать, одновременно жонглируя и распевая песни – с завязанными глазами.
Вторая, и более важная, вещь заключалась в том, что для нее это искусство было понятным. Просто, пользуясь этим плащом, она могла научиться большему, чем у любого наставника.
Уже сейчас она видела, что этот плащ превосходит тот, другой. Впрочем, ни один из плащей, даже этот, не мог расщеплять свет за пределами видимого спектра. Под-красный располагался на слишком длинной волне, чтобы ее можно было перенаправить, преобразовать внутри тонкого слоя материи, длина же сверхфиолетовой волны была слишком короткой. Даже среди светорезов единственными людьми, имевшими возможность стать полностью невидимыми во всех разделах спектра, могли быть лишь извлекатели парилла. Истинный Туманный ходок мог воздействовать на видимый спектр при помощи мерцающего плаща, одновременно используя парилловый туман для двух оставшихся диапазонов.
И тут до нее дошло: их и называли Туманными ходоками не потому, что они были невидимы или их можно было видеть лишь как бы сквозь туман, но потому, что они – всегда – ходили внутри собственного париллового облака!
«И этот плащ научит меня, как это делать».
Так, совершенно не ожидая ничего подобного, Тея обнаружила свою цель в жизни и свое собственное совершенство. Вполне вероятно, что никто в мире не понимал этих вещей с такой глубиной, как она. Впервые в жизни она не чувствовала себя посредственностью. Она бы расплакалась, если бы в этот момент не услышала, как за поворотом коридора открылась дверь и Андросс Гайл что-то буркнул своим телохранителям.
Чтобы активировать плащ, достаточно было извлечь лишь тончайшую ниточку парилла. Тея набросила на голову капюшон и подняла руку к лицу, намереваясь его зашнуровать – но шнуровки не было! Она лихорадочно завозилась, ища какие-нибудь застежки… а потом, когда края капюшона сомкнулись, они защелкнулись сами собой – прочно, словно в них были вшиты магнитные камни. Гораздо быстрее, чем у других мерцающих плащей!
Впрочем, даже этим плащом она не могла полностью закрыть глаза, если хотела хоть что-то видеть: нет света – нет и зрения. Возможно, их и стоило прикрывать в каких-то ситуациях, но эта идея вызывала в ней слишком сильный ужас. Тея решила обходиться быстрыми взглядами искоса. К тому же она могла держаться ниже того уровня, где люди обычно ожидают увидеть глаза, – в этом ей, разумеется, помогал маленький рост. «Надо только следить за собой, чтобы не стать чересчур самоуверенной».
Приближение Андросса с гвардейцами мгновенно поставило ее перед проблемой. Насколько она действительно может положиться на этот плащ?
Когда трое людей приблизились, Тея набрала в грудь воздуха
