вещей» более комплексно и многогранно, обнаруживая и увязывая между собой как процесс нарастающей субъективации, так и возрастающего «программного» регулирования нашего существования, оставаясь важным собеседником для каждого, кто всё еще пытается понять процесс современности.
В завершение кратко затрону еще одну тему. Флюссер застал, можно сказать, начало современной цифровой эпохи, культура которой с тех пор продолжала стремительно развиваться. Это не помешало ему увидеть проблемы, которые другие философы осознали только сейчас, и распознать их трудность с необычайной прозорливостью [37]. Он не застал, например, появления генеративного искусственного интеллекта, хотя, мне кажется, его эвристическая модель включает множество ключевых проблем, возникающих вместе с новейшими достижениями в этой области, и простирается намного дальше, равно как и другие его интуиции и теоретические выкладки. Однако есть один аспект, в котором он тем не менее представляется излишне пасторальным: это чрезмерный оптимизм от будущих возможностей новых цифровых медиа и средств коммуникации. Тут нечего критиковать, поскольку цифровая коммуникация поначалу воодушевляла многих, но я позволю себе обратить внимание на ряд моментов, поскольку они высвечивают некоторые особенности цифровой эпохи, которые не успел заметить Флюссер.
Во-первых, он был слишком оптимистичен в вопросе о собственности. С одной стороны, он прогностически верно пишет о том, что подтверждают современные исследователи: значение собственности для людей сокращается [38]. И хотя восторженные надежды, возлагаемые на шеринговую экономику, видимо, не вполне оправданны, владение по меньшей мере изменяет свою структуру, сокращаясь в частной сфере и уходя в корпоративную (у шеринговых автомобилей и чартерных яхт, разумеется, есть свои собственники). Флюссер надеялся на что-то вроде цифрового коммунизма: «Ценностью их [фотографий] как вещи можно пренебречь; их ценность в информации, которую они несут на своей поверхности в свободном и репродуцируемом виде. Они провозвестники постиндустриального общества вообще: в них интерес смещается от объекта к информации, а собственность для них – категория непригодная» («О фотографии»). Это, конечно, несбывшаяся утопия: в цифровом мире собственность никуда не исчезла, а лишь колонизировала новые пространства. Достаточно обратить внимание, что интеллектуальная собственность является ключевой категорией для «креативных индустрий», к числу которых во всем мире также относят и всё производство визуальных образов, включая фотографию.
Во-вторых, Флюссер был неоправданно оптимистично настроен в отношении способности цифрового универсума хранить память и не производить «отбросы», т. е. не создавать мусор, который в материальном мире является промежуточным пунктом на пути «информированных» (т. е. получивших форму от человека) продуктов культуры туда, откуда они пришли, – в природу. Информационный мир, полагал он, в форме компьютерной памяти создает невещественную культуру, представляющую собой «всевозрастающую память», т. е. память, которая никогда не может быть стерта [39]. Но всё пошло не так. В цифровом универсуме полно «цифрового металлолома» – так называют разного рода программы и базы данных, которые больше не работают или не читаются в обновленной цифровой среде [40]. У каждого энтузиаста ранней компьютерной эпохи есть то, что бесполезно всё еще валяется где-нибудь в тумбочке под принтером: старые CD-диски с коллекциями всевозможных музеев, библиотек и текстами классиков. Но я уже давно не могу воспользоваться электронным собранием сочинений того же Георга Зиммеля или Макса Вебера: операционные системы («программы»), в рамках которых они могли функционировать, давно отошли в прошлое, и никаких аналогов онлайн им не появилось. Некоторые энциклопедии, которые раньше выпускались в формате тех же дисков (требовали одноразовой покупки), сегодня доступны только по регулярной подписке. Разумеется, есть надежда, что со временем эти утраченные в настоящее время возможности цифрового доступа к наследию архивированного аналоговым образом прошлого будут восстановлены, это не самая критичная проблема. Но есть и невозвратные потери. И речь не только о диске с текстами или карточке с фотографиями, которые безнадежно вышли из строя, не дождавшись архивации или помещения в облако.
Архив Гегеля мог несколько раз использоваться наследниками для заворачивания в него селедки (по выражению, кажется, Вильгельма Дильтея). Но всё же он отчасти сохранился, как сохранились переписки многих мыслителей и деятелей прошлого. Историки будущего обнаружат на этом месте современной эпохи зияющую черную дыру, которая начала разверзаться с началом цифровой эры. От переписок, осуществляемых по электронной почте, вообще не остается ничего. Жесткие диски с огромным числом неопубликованных текстов попросту некуда депонировать, а разбираться с тысячами файлов, которые хранятся на них, на много порядков сложнее, чем с несколькими коробками бумаги. Заметки, созданные во всевозможных программах, обеспечивающих удобство работы с ними на компьютере, также утрачены навсегда. Когда телефон только вступал в эпоху массового использования, Пастернак еще мог сохранить воспоминание о разговоре со Сталиным. Сегодня весь этот поток устной коммуникации на некоторое время сохраняется разве что для нужд спецслужб. Мы находимся на критическом рубеже необходимости переосмысления того, что Герман Люббе назвал проблемой «прецепции», т. е. «зависимости будущей рецепции прошлого, которым некогда станет наше настоящее, от вида и способа, каким настоящее передается будущему»[41]. Надежды Флюссера на «всевозрастающую память» цифровой культуры на деле во многих отношениях обернулись безвозвратной утратой памяти и архива культурного наследия.
В-третьих, надежды на безграничную открытость горизонтальной коммуникации в цифровую эпоху также потерпели крушение. Это пространство, напротив, оказалось наилучшим образом приспособленным к формированию цифровых пузырей и коконов, в которые мы уютно заворачиваемся, чтобы пребывать в кругу мнений, отражающих лишь наши собственные взгляды и предпочтения. Цифровая коммуникация также дает возможность совершать вылазки на враждебные территории, где можно позволять себе выражаться так, как невозможно в модусе аналоговой коммуникации, разворачивающейся лицом к лицу. Нетрудно заметить, что это не ведет к облагораживанию коммуникации. Если телевизор, который Флюссер считал апофеозом монологического средства коммуникации, всё еще можно было смотреть семьей или компанией, формируя вместе критический навык интерпретации обращенного к зрителю идеологического послания [42], то сегодня мы находимся один на один со своим карманным экраном: индивидуальное сознание, наконец, полностью обезоружено перед манипуляцией. Но если раньше ей пытались (и продолжают, разумеется, пытаться) заниматься неповоротливые государства или корпорации, то в новой информационной среде на это способен любой утюг, занявший проактивную позицию. И когда мы вдруг, что иногда всё еще случается, оказываемся в ситуации разговора за аналоговым столом, нам остается лишь смириться с безграничным релятивизмом, воцаряющимся в нашей беседе: ни логика и аргумент, ни традиция, ни здравый смысл не могут нормализовать наш «диалог», где каждый останется при своей доксе, поддерживаемый его информационным коконом. Цифровая среда всего лишь вооружила древнюю «войну богов» (Макс Вебер), ведущихся на поле политики и ценностей, еще одним могучим оружием.
Виталий Куренной, кандидат философских наук, заслуженный профессор, директор Института исследований культуры ФГН НИУ ВШЭ
