по его груди, чувствую, как напрягаются мышцы под кожей. Он закрывает глаза, его лицо искажает гримаса наслаждения.
— Лиза… — снова шепчет, и это звучит как молитва.
Его руки возвращаются ко мне, снимают свитер, осторожно, как что-то хрупкое. Потом лифчик. Холодный воздух комнаты касается кожи, но я не чувствую холода. Я горю.
Горю от его взгляда, который медленно скользит по моему обнаженному телу, полный такого обожания.
Богдан опускается на колени передо мной. Его губы касаются кожи на животе, оставляют горячий, влажный поцелуй. Потом ниже.
Его пальцы ловко расстегивают мои джинсы, стягивают их вместе с трусиками. Я стою перед ним совершенно голая, дрожа от волнения и ожидания, но точно не от стыда. В его взгляде нет осуждения, только желание и та самая нежность, которая размягчает все внутри.
Он поднимается, берет меня на руки так легко, будто я ничего не вешу, и несет к дивану. Кладет, сам ложится рядом, опираясь на локоть, и снова смотрит.
Его рука медленно, как бы не решаясь, ложится мне на бедро, скользит вверх, к талии, к груди. Каждое прикосновение — обжигающее, но такое бережное.
— Я так давно этого хотел, — признается он тихо, его губы снова находят мои в нежном, долгом поцелуе.
— Я тоже, — выдыхаю, обвивая его шею руками и притягивая к себе. — Все время. Во сне. Наяву.
Больше слов не нужно. Его тело накрывает мое. Оно тяжелое, теплое, желанное. Мы двигаемся медленно, неторопливо, как будто у нас впереди целая вечность. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый вздох выстраиваются в единую, совершенную симфонию.
Когда он входит в меня, мир сужается до точки соприкосновения. Это не яростное соединение, а медленное, глубокое погружение, от которого перехватывает дыхание.
Богдан замирает, глядя мне в глаза, и я вижу в них все: и остатки страха, и усталость, и облегчение, и ту самую всепоглощающую страсть, которая наконец вырвалась на свободу.
— Ты моя, — шепчет он, начиная двигаться. — Моя катастрофа. Мой ураган. Моя Лиза.
И я отдаюсь этому движению, этому ритму, этому человеку. Вся моя злость, обида, претензии — все растворяется в волне нарастающего удовольствия. Я чувствую только его тело, его запах, его движения. Цепляюсь за его сильные плечи, впиваюсь губами в его кожу, тону в этом ощущении полного единения, которого так не хватало все эти недели вражды.
Богдан ведет нас к краю, медленно, не торопя, давая мне время почувствовать каждую секунду. А когда наконец накрывает, я кричу, зарывшись лицом в его плечо, а он, содрогаясь, прижимает меня к себе так крепко, будто боится отпустить.
Мы лежим, сплетясь, тяжело дыша. Его рука не отпускает мою талию, голова покоится у меня на груди. В комнате тихо, лишь слышно наше дыхание да далекий гул города за окном.
Я глажу его темные, мягкие волосы, чувствую, как под моими пальцами постепенно отпускает напряжение в его теле.
— Что теперь будет? — тихо спрашиваю я, боясь нарушить эту хрупкую гармонию.
Профессор поднимает голову, смотрит на меня. Его глаза теперь спокойные, ясные. В них читается решение.
— Не знаю, — говорит он честно. — Но теперь я знаю точно, чего не хочу.
— Чего?!
— Не хочу терять тебя.
Он целует меня снова — мягко, нежно, как бы запечатывая это обещание. А я закрываю глаза и просто чувствую его тепло, его вес на себе, его сердцебиение в такт моему.
Проблемы не закончились или, может быть, только по-настоящему начались, но сейчас это неважно. Сейчас есть только мы и эта тишина после бури, сладкая, хрупкая и бесконечно дорогая.
24 глава
Это было не просто физическое соединение. Это было одновременное и взаимное падение с той высоты принципов и правил, на которой я выстроил всю свою жизнь. И самое удивительное — приземление оказалось не болезненным ударом, а мягким, головокружительным погружением в нечто новое, пугающее и безумно желанное.
И теперь, лежа здесь, с моим «ураганом» в своих объятиях, я понимаю: лучше идти на эшафот, осознавая свою вину, зная, за что именно тебя казнят, чем стоять на плахе, слушая голословные, лицемерные обвинения в том, чего не было.
С усилием воли, будто отрывая от себя часть плоти, осторожно начинаю высвобождать свою руку, на которой она лежит.
— Ты куда?
— В душ.
Направляюсь в ванную, включаю воду, делаю ее прохладной, почти холодной, и подставляю лицо под упругие струи, надеясь, что они хоть немного прояснят мысли.
Не помогает. Голова отказывается выдавать логические цепочки. Мозг, мой верный «процессор», забит одной-единственной, навязчивой картинкой: ее лицо, когда она впивалась ногтями мне в плечи в момент кульминации.
Слышу хлопок двери. Не оборачиваясь, чувствую кожей ее присутствие. А потом вижу акварельный рисунок Лизы в дверном проеме в отражении запотевшего зеркала.
Неожиданно она подходит совсем близко и открывает стеклянную дверь душевой.
Наши глаза встречаются.
— Я тебя помою, — говорит она просто, как будто предлагает чаю.
Все внутри замирает, а потом взрывается шквалом желания. Оно накатывает с такой силой, что я слышу, как у самого в ушах застучала кровь.
Прикрываю глаза, собирая всю свою волю в кулак. Контроль. Дисциплина.
— Лиза, — мой голос звучит хрипло, но твердо. — Я опоздаю. Ты же понимаешь, чем это закончится.
Поднимаю на нее глаза. Уголки ее губ приподнимаются, в глазах мелькает знакомая озорная искра.
— Знаю.
— Вечером, — говорю ей, но обращаюсь больше к самому себе. Сила воли и обещанный пряник. Метод, работающий с аспирантами. Надеюсь, сработает и с самим собой.
Она замирает, изучая мое лицо. Видит решимость и то самое напряжение, с которым я сдерживаю себя, и отступает: поворачивается и выходит из ванной, оставляя за собой шлейф своего запаха, смешанного теперь с запахом моего геля для душа.
Быстро заканчиваю мыться, стараясь не думать о том, что она сейчас все еще в моей квартире. Одеваюсь на автомате: темные брюки, свежая рубашка, пиджак. Это моя униформа, мои доспехи. Только сейчас они кажутся непосильно тяжелыми.
Выхожу в комнату. Лиза сидит на краю дивана, уже одетая. Она смотрит на меня, и в ее взгляде — тревога, которую она пытается скрыть.
— Что ты будешь делать? — спрашивает она тихо.
— Говорить правду, — отвечаю, проверяя, все ли в портфеле. — Насколько это возможно. Отрицать факты бессмысленно. Но и признаваться во всем… тоже.
— Скажешь про нас? — ее голос едва слышен.
Поднимаю на нее взгляд.
— Нет. Не сейчас и не ему. Это наша тайна. Пока что.
Она кивает, потом встает и подходит ко мне. Не обнимает, просто стоит близко.
— Ты можешь остаться
