сжимая кулаки, будто боясь сделать что-то необратимое.
— И что теперь? — шепчу я, чувствуя, как по мне бегут мурашки страха и дикого, запретного возбуждения.
— Я не знаю, — говорит он, и впервые за все время слышу в его голосе растерянность. — Это… запрещено. Если узнают — это конец всему. Моей карьере. Моей репутации.
— Я никому ничего не скажу, — быстро говорю я, и сама ненавижу себя за эту надежду, которая вдруг вспыхнула, как маяк в кромешной тьме.
— Не в этом дело, — он резко качает головой. — Дело во мне. Я не умею так. Половина на половину. Тайком. Для меня или все, или ничего. Так что я должен обо всем подумать.
Богуш заводит двигатель. Звук кажется оглушительным в тишине салона.
— Я отвезу тебя домой, — говорит он, и его голос снова становится профессорским, отстраненным.
Машина трогается с места. Я прижимаюсь к сиденью, смотрю в окно на проплывающие огни. Внутри — хаос. Его слова звучат в ушах, смешиваясь со стуком сердца.
«Я пытаюсь тебя не желать. И терплю в этом полное фиаско».
Это признание обжигающее любого «люблю».
Улыбаюсь краешками губ — пока он думает, я буду перебирать и наслаждаться сладкими моментами, которые припасены у меня в памяти.
22 глава
Мозг работает постоянно, безостановочно, как перегруженный сервер, который давно превысил все допустимые температуры, но не имеет права отключиться. Мысли как хаотичные импульсы, короткие замыкания в отлаженной схеме, которые выжигают логические цепи одну за другой.
Я сижу в своем кабинете, в кресле, которое стало за эти годы продолжением моего позвоночника, и смотрю не на монитор с трехмерной моделью новой горелочной установки, а в окно. Обычно этот вид успокаивает, но сегодня кажется безжизненной декорацией к моей ставшей слишком эмоциональной жизни.
Варианта у меня два.
Я раскладываю их перед внутренним взором, как чистые листы перед экспериментом.
Первый вариант — поменять место работы. Свернуть свою лабораторию и начать все с нуля в другом вузе. Сложить в коробки годы труда, разорвать связи с коллегами, которые стали почти семьей, отказаться от оборудования, которое мы собирали по винтику, от налаженных процессов, от аспирантов, чьи диссертации я веду.
Это — рационально. Это — логичный выход из уравнения с запретной переменной под названием «Лиза Королева».
Удалиться от проблемы — классический метод ее решения. В науке так часто поступают: если реакция идет неконтролируемо и грозит взрывом, установку глушат, среду нейтрализуют.
Но это бегство.
Признание собственного поражения.
Капитуляция перед обстоятельствами, перед набором биологических и социальных инстинктов, которые оказались сильнее кристаллической решетки моих принципов.
Второй вариант — сделать Лизе предложение.
Сама мысль заставляет меня усмехнуться горько, беззвучно. Уголки губ дергаются в странной, не свойственной мне гримасе.
Это вообще безумие чистейшей воды, не имеющее аналогов в природе. Я — человек, который привык все просчитывать на десять шагов вперед, и поступить так… спонтанно.
Это как прыжок в пропасть с завязанными глазами.
Это — безумие, хотя бы потому, что мы даже не попробовали пожить вместе.
А вдруг у нас тотальная несовместимость?!
Закрываю глаза, давлю пальцами на переносицу. Головная боль, тупая и навязчивая, пульсирует в висках.
Это не моя область. Я — не литературный герой, не персонаж мелодрамы. Я — ученый. Моя стихия — формулы, графики, гипотезы, которые можно подтвердить или опровергнуть экспериментом. Здесь же нет четких условий, нет контрольных образцов. Только хаос чувств, которые я не могу идентифицировать, как неизвестное вещество без спектрального анализа.
Внезапно тишину кабинета разрывает резкий, требовательный звонок телефона на столе. Не мобильного, а стационарного, институтского.
Вздрагиваю, будто меня ударили током. Взгляд падает на дисплей. Внутренний номер. Ректорат.
Ледяной холодок пробегает по позвоночнику. Сердце, которое только что размеренно, хоть и тяжело, билось в груди, делает один болезненный, сбивающийся удар.
Поднимаю трубку. — Богуш. — Богдан Андреевич, — голос секретарши, обычно деловито-приветливый, сейчас звучит натянуто, почти сочувственно. — Ректор просит вас зайти. Около семнадцати.
— В чем дело? — мой собственный голос кажется мне чужим. — Он не сказал. Но… я слышала тут про вас и… В общем, говорят разное...
Я кладу трубку. Звук щелчка невероятно громкий в оглушительной тишине.
Мозг, только что блуждавший в тумане личных терзаний, мгновенно переключается, выстраивая логические цепочки с привычной, пугающей скоростью.
Кто-то сдал?!
Кадры проносятся перед глазами с кинематографической четкостью: наша вчерашняя случайная встреча у ее машины, когда я требовал сесть и говорить.
Нас мог кто-то увидеть?
Да. Парковка институтская, люди ходят постоянно.
Но там не было ничего особенного.
Может, в клубе?
Мы были в масках.
Не знаю, но сплетни в студенческой среде разносятся со скоростью света. Достаточно намека, полуправды, чтобы слух долетел до ушей кого-то из администрации.
Но кто? И зачем?
И тут, самая страшная, самая ядовитая мысль впивается в сознание: неужели Лиза?
Нет. Не может быть.
Я отбрасываю ее мгновенно, с почти физическим усилием. Такое было бы слишком… низко.
Вспоминаю шантаж с фотографиями.
Тот поступок был рожден отчаянием, унижением, детской попыткой взять реванш.
Но донести ректору!
С холодным расчетом уничтожить мою карьеру!
Нет. В ее глазах в машине была не злоба, а та самая растерянная, испуганная искренность.
Или это я просто хочу верить в ее невиновность?
Я встаю, на автомате надеваю пиджак, скинутый на спинку кресла. Поправляю воротник рубашки. Мои движения точны, выверены, но внутри — пустота. Та самая, что бывает перед важным, решающим экспериментом, когда все подготовлено, и остается только нажать кнопку «пуск» и наблюдать, к какому результату — прорыву или катастрофе — это приведет.
Иду по коридору. Студенты, аспиранты, коллеги — их лица мелькают, как тени. Кто-то кивает, кто-то улыбается. «Профессор Богуш. Бог в квадрате». Они не знают, что их «Бог», возможно, уже падает с Олимпа, и причина падения — не научная ошибка, не провал эксперимента, а… студентка-блондинка, в которую он влюбился без памяти.
В кармане пиджака лежит телефон. Я достаю его, пальцы сами находят ее номер в истории вызовов. Набираю. Подношу к уху.
Длинные, бесконечные гудки, и наконец ее голос.
— Алло.
— Лиза, — говорю я, и в моем голосе звучит та самая сталь, от которой, я знаю, она вздрагивает. — Где ты?
— Богдан Андреевич? Что случилось? — Где ты? — повторяю я, не отвечая на вопрос.
Пауза. — Дома. В своей комнате. — Я к тебе приеду. Спускайся через десять минут. — Но почему… Что-то произошло? — Через десять минут, — отрезаю я и разъединяюсь.
Не даю ей возможности отказаться, задать вопросы. Потому
