том, чтобы порка, которую ты получила на днях, не шла ни в какое сравнение с той, которую ты получишь, когда мы вернёмся домой. И все они будут рады накормить тебя по полной программе. Ты ничто, Афина, — шипит он. — Ты всего лишь мой питомец. Ты только та, кем я тебя называю, и ничего больше.
Я чувствую, как горячие слёзы застилают мне веки, но я не даю им пролиться. Нет, думаю я, когда его рука скользит вверх по внутренней стороне моего бедра, его пальцы дразнят мою обнажённую киску, и я вздрагиваю, когда кончики его пальцев скользят между моими складочками, задевая мой клитор и спускаясь к моему входу.
— Чёрт, ты промокла, — рычит Дин мне на ухо, всё ещё достаточно тихо, чтобы никто не услышал. — Это из-за того, что я раньше говорил о том, чтобы трахнуть тебя за столом, или из-за того, что сказал, что могу заставить тебя сосать у всех? Что, если я дотронусь до тебя пальцем и заставлю кончить на глазах у всех? Они все будут знать, что я делаю, но будут притворяться, что не знают.
О Боже. Я чувствую, как пальцы Дина пропитываются новой волной возбуждения, но стискиваю зубы, отказываясь поддаваться ему. Когда я успела стать такой развратной? Мысль о том, чтобы позволить Дину трахать меня пальцами здесь, посреди всех этих людей, делая что-то настолько запретное, настолько неправильное, заставляет мою киску пульсировать и сжиматься от желания. Но я знаю, что чем больше я поддаюсь желаниям, которые он во мне пробуждает, желаниям, которые пробуждают во мне Кейд и Джексон, тем больше я принадлежу ему. Тем меньше у меня власти. И я не могу этого допустить. Я должна вернуть себе свою силу, а не поддаваться им.
Так что я собираю все остатки самообладания, которые у меня есть, и протягиваю руку, накрывая его ладонь своей и отводя её вниз, от моей ноющей киски. Глаза Дина расширяются, и я испытываю внезапный приступ страха, понимая, что бросила ему вызов. Он может привести в исполнение свои угрозы, он может приказать мне лечь под стол прямо сейчас, он может…
— Сэр? Мэм? Могу я принять ваш заказ?
Официантка стоит прямо перед ним, прерывая всё, что Дин собирается сказать или сделать. Я облегчённо вздыхаю, хотя моё лицо вспыхивает от смущения, когда я думаю, что она, возможно, увидела руку Дина у меня под платьем. Я даже не слышу, что заказывает Дин, потому что его рука сжимает моё бедро так сильно, что это почти причиняет боль. Когда я, наконец, поднимаю глаза, я вижу, что Уинтер смотрит на меня через стол, и в её глазах есть что-то, что потрясает меня почти также сильно, как шрамы, которые я увидела на спине Кейда.
Выражение её лица не просто ревнивое. Оно злое. Искажённое. Как будто я забрала что-то, принадлежащее ей.
Я не могу перестать видеть это выражение на лице Уинтер, даже когда оно исчезает, и она изящно ковыряется в еде на своей тарелке. Я почти не слушаю, что говорят другие, моё сердце бешено колотится в груди, когда рука Дина крепко сжимает моё бедро, предупреждая, чтобы я не давила на него слишком сильно.
Всё, чего я хочу, — это чтобы обед поскорее закончился. Я едва ощущаю вкус той малости еды, которую мне удаётся съесть, я не смогла бы сказать, что на самом деле у меня на тарелке. Я чувствую на себе взгляды Уинтер, взгляды других мужчин, которые разбирают меня на части, представляют, чтобы они со мной делали, и мне хочется закричать, наорать на них, послать их всех к чёрту.
Но если я это сделаю, то попаду в ад. И даже малая часть меня не хочет того, чем угрожал Дин.
Я хотела попытаться раздобыть какую-нибудь информацию, послушать, о чём они говорят, и использовать её, чтобы собрать воедино больше информации о том, что здесь происходит. Но каждый раз, когда я пытаюсь прислушаться, всё, что я слышу, это то, что они говорят обо мне, как будто я всего лишь вещь. Если я поднимаю взгляд хотя бы на секунду, я вижу, как зелёные глаза Уинтер прищуриваются, глядя на меня так, словно она желает мне смерти. Как будто я отняла у неё что-то, что принадлежит ей.
Всё, что я вынесла из этого обеда, — это странный комментарий о Филипе Сент-Винсенте и его питомце. Хотя это, безусловно, вызвало у меня интерес, это мало о чём мне говорит.
Я вижу, как напряженно сжимается челюсть Дина, когда мы уходим, его рука снова сжимает мой локоть, когда он прощается. Уинтер прямо здесь, смотрит на него своими большими зелёными глазами, и я стискиваю зубы, чтобы не сказать всего, что хочу.
— Пока, Дин, — мурлычет она. — Увидимся в университете в понедельник?
— Конечно, — небрежно говорит он, глядя на неё сверху вниз.
— Намечается благотворительное мероприятие, на которое я должна пойти, — продолжает она, дотрагиваясь до его руки. — Если бы ты захотел пойти со мной, это было бы здорово. Мне бы очень хотелось, чтобы ты составил мне компанию.
Дин колеблется, и у меня внутри всё сжимается от выражения его лица. Он неохотно смотрит на неё, но и не говорит «нет», что говорит мне о том, что здесь происходит что-то ещё. Что-то большее, чем просто её флирт с ним.
Он открывает рот, чтобы сказать «нет», когда его отец откашливается, и я ловлю взгляд, которым он обменивается с мистером Ромеро.
— Дин будет рад пойти с тобой, — говорит Марк, и я чувствую, как Дин снова напрягается, его рука сжимает мой локоть, словно говоря мне держать рот на замке.
— Возможно, у меня есть планы на тот вечер, — говорит Дин, и его отец хмурится, морщинки вокруг его рта становятся глубже.
— Нет, никаких планов, — твёрдо говорит он. — Уинтер, сообщи Дину подробности, как только они у тебя будут. Я позвоню тебе позже, сынок.
Это явный приказ, и я вижу, как у Дина заходили желваки на скулах. Впервые я чувствую что-то вроде родства с ним, потому что вижу, что он также, как и я, старается сдержать то, что на самом деле хочет сказать.
Он выводит меня из столовой и не произносит ни слова, пока мы не возвращаемся в машину. На самом деле, он не издаёт ни звука, когда жмёт на газ, шины «Мазерати» скрипят по гравию, и моё сердце начинает бешено колотиться, когда он выезжает на дорогу и сбавляет газ.
Мне следовало бы
