тебе
очень интересным, Поппи?
В голове звучит первый тревожный звоночек, но я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие.
– И что же это?
Адриан кладет львенка на место, обратив все свое внимание на меня.
– Из тысяч детей, которые сдавали SSAT, пытаясь поступить на стипендиальную программу в Лай-онсвуд или в какую-нибудь другую частную школу, у тебя был наивысший балл.
Я с облегчением выдыхаю.
Он не может знать. Это никак не узнать.
Я прочищаю горло.
– Вообще-то, у меня второй результат.
Он криво ухмыляется без капли раскаяния.
– Что ж, теперь-то первый.
Я не знаю, что ему ответить.
– И тем не менее, – продолжает Адриан. – Тысячи детей. Ты превзошла их всех. По всем предметам.
Я держусь, даже несмотря на растущую панику.
– Не пойму, это вопрос или комплимент?
– Мне просто кажется это странным. Только и всего. Судя по результатам тестов, ты вундеркинд. Можно сказать, гений. А с тех пор, как поступила в Лайонсвуд, ты учишься так себе. Обычная троечница.
Он сверлит меня взглядом, и на краткое мгновение пугаюсь того, что могу брякнуть и выдать все свои секреты, если только попытаюсь открыть рот.
Это, мягко говоря, напрягает.
Но я напоминаю себе о том, что он ничего не знает – и не может знать, – и улыбаюсь так, будто это не я на волосок от нервного срыва.
– Ну, ты же знаешь поговорку «с тройками тоже выпускают».
А еще из-за троек я могу лишиться стипендии.
Он пристально смотрит на меня, на секунду дольше, чем нужно, и я понимаю, что вряд ли убедила его, но с меня хватит допросов про мою успеваемость.
– Я думала, ты рисунки мои пришел посмотреть. – Киваю на скетчбук, лежащий на столе.
Адриан поднимает вверх руки в притворной капитуляции.
– Ты не можешь меня винить за попытки удовлетворить и другие стороны своего любопытства. Именно для этого мы здесь, разве нет?
– У меня тоже есть к тебе вопросы.
– Валяй. Можешь тщательно изучить мою успеваемость.
– Я бы не назвала это тщательным изучением, у тебя всегда одни пятерки.
– Вообще-то, есть одна четверка с плюсом, – поправляет Адриан. – На втором году обучения. За тест по «Грозовому перевалу». В свое оправдание могу сказать, что лекции профессора Смита всегда меня усыпляют.
Я едва не фыркаю от смеха – едва, – потому что понимаю, что он снова это делает. Пользуется своей улыбкой, своим обаянием, чтобы меня обезоружить.
И это работает.
Не похож он на убийцу, когда стоит посреди комнаты и обменивается со мною колкостями.
«Но он убийца», – напоминаю себе.
И я не имею права потерять бдительность, особенно если хочу выудить из него признание.
Змея в траве остается змеей в траве, какой бы красивой ни была ее кожа.
– Вот, держи, – говорю я, хватаю со стола свой скетчбук и практически насильно впихиваю в руки Адриану. – Здесь все мои рисунки. – Я понимаю, что Адриан замечает перемену в моем поведении, но никак не комментирует, перелистывая первую страницу.
Большинство моих рисунков подписаны и датированы – привычка, выработанная благодаря мисс Хэнсон, так что Адриан сразу поймет, что этот скетчбук у меня с первого года.
Он молчит, и с каждым следующим рисунком мое самообладание тает. Адриан даже не смотрит на меня, но я чувствую себя так, будто меня выставили напоказ, вскрыли, чтобы покопаться у меня внутри и посмотреть, из чего я сделана.
Уязвимость. Вот что я чувствую сейчас.
Когда молчание становится невыносимым, я бормочу:
– Для протокола: я никогда не говорила, что хороша в рисовании.
Адриан не отрывает взгляда от страницы.
– Ты права. Ты не хороша.
Желудок резко сжимается. Логически понимаю – мнение Адриана не должно иметь для меня особого значения. Но укол болезненный.
– Ну, это же ты настоял на том, чтобы посмотреть мои рисунки. Если ожидал шедевров, я тут ни при чем.
– Ты не хороша, – повторяет он, наконец поднимая взгляд на меня. На его лице медленно расплывается улыбка. – Ты гениальна.
Я резко выдыхаю.
– Что?
Адриан перелистывает еще одну страницу.
– Что слышала. Твои работы гениальны.
– Да ты издеваешься.
– И в мыслях не было. В искусстве я разбираюсь как никто. – Он поворачивает ко мне рисунок с азалиями из ботанического сада Мобила. – Вот это, например, работа, достойная восьмого отдела Лувра.
Я фыркаю.
– Ладно, теперь я точно знаю, что ты надо мной издеваешься. Ты никогда не был в Лувре!
– Конечно был, – пожимает он плечами. – Моя семья любит проводить лето в Европе. Мать хотя бы раз в год таскает меня в Лувр.
Что ж, с его логикой не поспоришь.
Лайонсвуд научил меня главному: когда твой банковский счет достигает определенной суммы, лето перестает быть временем года, превращаясь в глагол – сродни «кайфовать».
Он перелистывает страницу, и я перестаю дышать.
– Подожди, на эту ерунду тебе лучше не… – Я тяну руку, чтобы забрать скетчбук, но Адриан легко убирает его из зоны моей досягаемости.
– Это не ерунда… – перебивает он меня и удивленно разглядывает рисунок, который я закончила буквально пару дней назад. – Мне кажется, или это…
– Нет, конечно нет!
– Это же мои глаза. Лицо не мое, но глаза точно мои. – Адриан показывает на темные, затененные глаза, которые так явно выбиваются из общего стиля рисунка. – Ты нарисовала меня. – Его голос сочится самодовольством, а я лихорадочно пытаюсь найти оправдание для себя.
Я могла бы показать ему референс, но понимаю, что так он только еще больше утвердится в своих догадках.
– Не хотелось бы огорчать тебя, но карие глаза есть у многих, – замечаю я, чувствуя, как щеки становятся пунцовыми.
Адриан внезапно сокращает расстояние между нами, грубо вторгаясь в мое личное пространство, и сердце у меня начинает колотиться как сумасшедшее.
Он наклоняется ко мне, на его губах, которые так близко, играет самодовольная ухмылка.
– Может, и так… но это мои глаза. Глаза никогда не лгут. Ты, кстати в курсе, что радужка у человека уникальнее отпечатков пальцев? Все эти узорчики и тени, которые так точно передала? Они – точная копия моих.
Я задерживаю дыхание, когда Адриан поднимает руку к моему лицу и обводит большим пальцем глазницу. Его касания такие нежные. Легкие.
– Твои мне тоже нравятся, – продолжает он мягко. – Светло-карие с темными крапинками. – Его палец пускается ниже. – И твои веснушки. Почти такие же уникальные, как созвездия.
Я открываю и закрываю рот, потому что Адриан так на меня смотрит и так прикасается, что я понятия не имею, что со всем этим делать. Большой палец Адриана так нежно гладит мою кожу – и это вовсе не похоже
