– Да-да, мы умираем от любопытства! – с завистью и затаенной обидой протянула Кэти. – Боже мой! Амнезия – это такая редкость! Ты, Реми, у нас теперь прямо как героиня телесериала.
– Уверяю тебя, я к этому не стремилась, – с улыбкой возразила Реми, смутно припоминая, что сестры всегда болтают несусветную чушь.
Раньше ее, наверное, раздражала их трескотня, но сегодня, очутившись после гнетущего одиночества в кругу семьи, она на все смотрела с доброй, снисходительной улыбкой.
Неожиданно Реми заметила Коула. Он стоял совсем один чуть в стороне от стайки ее родных. «Он здесь чужой, – подумала Реми, и в ее памяти всплыли обрывки фраз: – Человек не нашего круга… нетрадиционные методы… неотесанный, неподходящий… хитрый, безжалостный»…
Реми вгляделась в волевое, презрительное лицо Коула и признала правоту Гейба: Коул Бьюкенен не принадлежал к избранному новоорлеанскому обществу, где превыше всего ценилось происхождение, считавшееся залогом хороших манер, а о человеке судили по тому, в каком колледже он учился и членом какого клуба состоит. Он был чужаком, и, сколько бы Реми ни внушала себе, что все это чепуха, настороженность не проходила. Подозрения не рассеивались. Кто знает, можно ли верить Коулу? Реми запуталась: ей очень хотелось подбежать к Бьюкенену и разделить с ним радость встречи с родными, и все же она не доверяла своим чувствам. Не доверяла, вероятно, впервые в жизни.
– Она помнит хоть что-нибудь о… – вдруг донесся до нее заговорщический шепот Ланса.
– Нет. Ничего, – быстро сказал Гейб.
Реми обернулась.
– Вы про меня? О чем я не помню?
– Гейб, – ловко вмешался в разговор дядя Марк и, обняв племянника за плечи, сказал: – Насколько я понимаю, мы не успели тебя поблагодарить, а ведь ты слетал на другой конец света и привез сестру домой. Молодец, мальчик!
Реми хотела возразить, что Коул сделал для нее столько же, если не больше, ведь это он обнаружил ее снимок в газете, но увидела, что он уже взял свои вещи и идет к выходу. Реми чуть не заплакала от досады. Надо же! Ушел и даже не попрощался!
– Эй, Спящая красавица! – Ланс щелкнул пальцами перед ее глазами. – Ты что, не только память потеряла, но и слух? Между прочим, я к тебе обращаюсь.
– Извини… я задумалась. – Усилием воли Реми заставила себя отвлечься от грустных мыслей и рассеянно поглядела на родных. – Что ты сказал?
– Это не важно. – Фрезер с тревогой поглядел на дочь. – Марк прав. Ты совершенно измотана и должна отдохнуть. – Он вынул из кармана ключи от автомобиля. – Гейб, подгони машину к выходу, нужно погрузить вещи.
Реми и вправду страшно утомилась. Слишком много событий произошло за один день, слишком много новых лиц и имен… включая ее собственное. У нее опять разболелась голова.
Пожалуй, торопиться действительно не следует. Она еще успеет во всем разобраться. Вот выспится хорошенько – и непременно разберется!
10
Солнце медленно поднималось над горизонтом, и его лучи мало-помалу изгоняли утренний туман, но пока еще было холодновато. Реми поглубже засунула руки в карманы черной шерстяной куртки. Как хорошо, что она додумалась надеть свитер и теплые брюки!
Она проснулась на рассвете. Ее снова охватило странное беспокойство. Сидеть в комнате, дожидаясь, пока все проснутся, Реми не могла. Сперва она решила побродить по дому. Вдруг в привычной обстановке ее память, как и надеялся доктор Жерве, постепенно начнет проясняться? Реми заглянула в гостиную, выдержанную в лиловых тонах, потом вышла в солярий, где на плетеных креслах лежали разноцветные подушки и стояло множество растений в кадках. Однако тревога не проходила. Одиночество и гулкое эхо, раздававшееся в пустых комнатах, действовали Реми на нервы.
Поэтому она вышла во двор. Утренний туман был во дворе гуще, чем на улице, поскольку над бассейном с подогретой водой стояло облако пара. Реми неудержимо тянуло уйти из дома. Ей вдруг опять показалось, что она где-то очень нужна.
Наконец Реми не выдержала, оставила в своей комнате записку и пошла куда глаза глядят. По Сент-Чарлз-авеню проезжал автобус. Реми села в него и доехала до канала, а там пересекла улицу и очутилась во Французском квартале.
Бродя по Вье-Карре, она наслаждалась тишиной и покоем. Город еще не проснулся. Не слышалось дробного стука лошадиных копыт и дребезжанья старинных экипажей, уличные музыканты, мимы и танцовщицы так рано не просыпались, художники тоже любили поспать, и потому чугунная ограда на площади Джексона, где они обычно вешали свои картины, пока не пестрела яркими красками. Любители повеселиться тоже отсыпались после бурно проведенной ночи. Город был в единоличном распоряжении Реми.
Хотя нет… Едва подумав об этом, Реми заметила, что на втором этаже дома мужчина в шортах и футболке отодвинул занавеску и сонно выглянул в окно. Сзади к нему подошла женщина и обняла его. Мужчина лениво усмехнулся, отвернулся от окна и отпустил занавеску. Реми тоже усмехнулась, только немного печально. Ее беспокойство усиливалось, сердце защемило от мрачных предчувствий. Почему-то сейчас, когда она бродила по сонным улицам города, ощущение нависшей угрозы стало еще сильнее.
Реми рассеянно глядела на роскошные оштукатуренные фасады старинных зданий, на ажурные чугунные решетки балконов. Человеку, не посвященному в тонкости местной архитектуры, никогда бы не пришло в голову, что в этих домах есть внутренние дворики. Неужели видимость всегда так обманчива? Взять хотя бы этот район. Называется Французский квартал, а архитектура испанская…
Тишину нарушили нежные, мелодичные звуки кларнета. Реми остановилась, пытаясь определить, откуда они доносятся, и заметила на балконе негра. Он, должно быть, недавно вернулся домой и еще не успел снять черный костюм и белую рубашку. Негр сидел на стуле, положив ноги на перила балкона и подставив лицо первым лучам утреннего солнца. Мелодия, которую он наигрывал, не была типично джазовой. Музыка была нежной, проникновенной и грустной.
Реми подумала, что таков и Новый Орлеан. С виду бурное веселье, суета, сплошные праздники, а копни чуть поглубже – и почувствуешь меланхолию. Недаром здесь родились и джаз, и блюзы. «Эти грустные тропики»… Так, кажется, называли Новый Орлеан французы?
Реми ускорила шаг, ей захотелось убежать от задумчивого кларнета. Как тягостно в тихом, пустынном Французском квартале! Но куда податься?
Неожиданно она вспомнила, в каком уголке города днем и ночью царит оживление, и свернула в переулок между мэрией и собором святого Луки, фасад которого выходил на площадь Джексона. Три его стройных шпиля тянулись к небу. Двери собора были еще закрыты. Когда Реми проходила по площади, с мощеной мостовой вспорхнула стая серебристых голубей.
