Грубая льняная веревка, намокая, становилась как трос, и до крови натирала лошадиные ноги. Чаще других страдали молодые лошади, которых только пригнали из табуна. Привыкшие к свободе, кони без привычки спотыкались и даже падали. Сообразив, что свобода кончилась, они медленно семенили вслед за другими, мелко, насколько хватала веревка, перебирая ногами. И только через некоторое время начинали передвигаться прыжками на обе ноги. Поначалу прыжки получались не синхронными, но постепенно дело шло на лад. Лошади, привыкшие к путам, могли пройти за ночь добрый десяток километров.
Антон выбрал самые длинные путы и, размахивая ими, как веревкой, пошел к фигурному столбу-сэргэ[5], стоявшему прямо в центре небольшого загона-ловушки, к которому был привязан Элэмэс.
«Какой-то он трусоватый, дрожит, будто на морозе, – подойдя ближе, подумал он. – Не понимает, что ничего плохого я ему не сделаю. Надо как-то его успокоить. А как?
– Дружок, ну что ты трясешься? – сказал он, как можно спокойней. – Я тебя спутаю и отпущу на свободу. После этого ходи себе на здоровье.
Слова парня на коня не подействовали, тот по-прежнему нервничал.
– Э-э, зачем ты машешь руками? – крикнул Дубовик, погрозив Антону пальцем. – Ты его испугаешь. К лошадям надо подходить как можно спокойней, они и так нас боятся. Думают, что мы сделаем что-нибудь плохое.
Однако, несмотря на все старания Антона, Элэмэс ничего хорошего не ждал. Тяжело дыша и раздувая ноздри, заходил вокруг столба.
– Вот дикарь! – отступил в сторону парень. – Не хочет, чтобы я ему ноги связывал. А зря!
Дубовик про себя посмеялся, подумав, каким же надо быть ненормальным, чтобы добровольно потерять свободу.
– Антоша, он же не глупый, все понимает. Придется путать так. Давай, я подержу, а ты потихоньку начинай. Подходи всегда с одной и той же стороны, – поучал его Александр, – лучше всего с левой и несколько сзади, да так, чтобы лошадь тебя видела, а главное, чтобы не достала задней ногой, если вдруг решится ударить. Спереди, прямо в лоб, тоже никогда не заходи – испугаешь.
Дубовик взял под уздцы дергавшегося Элэмэса и подтянул голову вплотную к столбу. Тот попытался вырваться, но, поняв, что ничего не получится, быстро успокоился.
– Давно бы так, – тихо сказал Дубовик. – Можешь смело начинать, теперь он никуда не денется.
Антон наклонился и полез под лошадь. Почувствовав неладное, Элэмэс забеспокоился сильней и стал топтаться на месте. Кое-как парень набросил ремень на одну переднюю ногу и попытался завязать тем хитрым якутским узлом, каким здесь путали лошадей. С трудом затянул узел на одной ноге, но не рассчитал длину ремня, поэтому его не хватило на вторую ногу, а когда наконец завязал, то забыл вставить палочку и вместо того, чтобы ослабить петлю, зачем-то полностью развязал. Пришлось начинать сначала. Элэмэс успокоился, его волнение выдавало только тяжелое дыхание да легкая дрожь. Время от времени он дергал ногами, мешая путать. Желая проверить, сумеет ли Антон его стреножить, Дубовик не вмешивался, и казалось – его тут нет. На какое-то мгновение он расслабил руку. Конь будто этого ждал: резко дернув головой, вырвался и пошел по кругу. Антон не успел даже сообразить, что ему предпринять, как от сильного удара в голову отлетел назад. В глазах помутилось, тело стало ватным.
Сознание он не потерял и, когда пришёл в себя, увидел голубое небо с проплывающими пушистыми облаками. Как стая белоснежных лебедей, они летели высоко-высоко. Он медленно встал на колени, обхватил голову обеими руками. Пальцы правой руки стали липкими. К нему подскочил Дубовик.
– Антон, как ты? – наклонился он к парню. – Потерпи немного, я в палатку. Сейчас…
Когда он подбежал с перевязочным пакетом, тот стоял на коленях в той же позе, в какой его оставил и, казалось, ни на что не реагирует. Александр осмотрел рану и стал подталкивать парня.
– Вставай, я тебя перевяжу. Ну, давай! Надо себя пересилить, потом будет легче.
Покачиваясь, Антон поднялся. Голова гудела, ноги дрожали в коленях. Дубовик виток за витком стал накладывать бинты. Глядя на него, можно было подумать, что этим делом он занимается всю жизнь.
– Ну вот, теперь тебе должно быть полегче, – закончив перевязку, он придирчиво осмотрел пострадавшего. С забинтованной головой тот стал похож на раненого бойца, которого вернули к жизни заботливые руки санинструктора. – Я думаю, ничего страшного, заживет как на собаке. Это я виноват, прозевал. Прости!
– Что ты, я сам, – выдавил из себя Антон, постепенно приходя в себя. – Долго копался, надо было пооперативней. Не рассчитал длину…
Путать одичавших лошадей – непростое занятие, но опытные коневоды, постоянно работающие с животными, с этим справляются без проблем.
– Прозевал я его, прозевал, – казнил себя Александр за допущенную оплошность, из-за которой пострадал коллега, – а он меня пас, ждал походящего момента. Ну и хитер же этот Элэмэс! Кто бы мог подумать, что такое случится. Идти-то сам можешь или поддержать?
От помощи Антон отказался.
– Ну, тогда пойдем в палатку. Немного передохнешь, потом я тебя отведу в больницу.
* * *
В поселковую больницу Антон пошел один. Сначала он даже не хотел о ней слышать. Говорил, что ничего страшного не случилось, болячка сама заживёт, однако никакие отговорки парня не помогли: Дубовик стоял на своём.
– Прикинь, вдруг у тебя сотрясение мозга. Ты представляешь, какие могут быть последствия? На перегоне тебе станет плохо, что мы будем делать? Вертолёт вызывать? Не смейся, пожалуйста, перегон – это тебе не шутки, в тайге может случиться что угодно, поэтому надо всё предусмотреть. Ты думаешь только о себе, а ведь ты здесь не один – у нас коллектив. И в нем каждый в ответе за всех, а все за одного. Мы делаем одно общее дело… Короче, давай не будем разводить базар, разговор закончен, – будто подводя черту, сказал он строго. – Давай бери ноги в руки и дуй в больницу. Раз по-хорошему не понимаешь, поступим так – пока не принесешь справку от врача, лучше не показывайся.
Возле длинного дома с застекленной верандой, огороженного зеленым штакетником, Антон проходил не раз, но никогда не думал, что ему, здоровому и сильному, потребуется медицинская помощь. В коридоре в нос ударил больничный запах. Перед ним был целый ряд дверей. Он посмотрел
