которым дышу. Влюбился. В эту хрупкую землянку с упрямым подбородком и глазами, где уживаются ум учёного и детская наивность. Влюбился в то, как она смеётся. В то, как дрожит в моих руках, отдаваясь полностью, но где-то в глубине оставаясь несломленной. В её дыхание. В её мозг, который работает быстрее и сложнее любого сканера. Представить, что завтра этого всего вдруг может не стать… что кто-то придёт и заберёт её…
Нет. Этого не будет. Не может быть.
Она — наша. Моя. Наша с Хоуком.
И это пугало больше любой угрозы от матери или земных корпораций. Потому что это — уязвимость. Глупая. Иррациональная. Абсолютная.
Резкий писк из спальни прервал мои размышления. Звук окончания цикла анализа.
— Анализ! — выдохнула она. Бросила взгляд на меня, потом на дверь, соскользнула со столешницы и молча рванула в коридор.
Хоук покосился на её спину, потом на меня, пожал плечами, перекладывая яичницу на тарелку.
— Ну что, пошли?
Стоим в дверях, наблюдая, как она, забыв обо всём на свете, склонилась над экранами. Её пальцы летают по сенсорным панелям, глаза горят безумным огнём учёного.
В стерильной капсуле — несколько миллилитров прозрачной, слегка мерцающей жидкости. Первичный экстракт.
— Ну? — не выдерживает Хоук, когда она, наконец, отрывается от монитора, а на её лице появляется нечто среднее между изумлением и торжеством.
— Это… это работает, — говорит она тихо, голос дрожит от сдерживаемых эмоций. — По крайней мере, в пробирке. Активное вещество стабилизирует нейроны и подавляет образование патогенных белков. Эффект есть. Сильный.
— Сколько времени нужно, чтобы она… поправилась? — спрашиваю я. Мне нужны сроки. План.
Ульяна пожимает плечами, её эйфория немного сходит на нет.
— Не знаю. Данных нет. Теория — теорией. Придётся… проверять на бабушке. Ведя подробные отчёты, отслеживая каждую переменную. Это как ходить по минному полю вслепую.
— Не боишься, что ей может стать плохо? — хмурится Хоук, и в его вопросе нет упрёка, только та же тревога, что клокочет теперь и во мне.
Ульяна поворачивается к нему, и в её глазах вспыхивает знакомая упрямая искра.
— Боюсь. До ужаса. А ты можешь предложить что-то другое? Смотреть, как она медленно угасает? Ждать, пока корпорации решат выпустить лекарство по цене космического корабля?
Хоук молча качает головой.
— Я уверена, будь бабушка в здравом уме, — продолжает Ульяна, — она была бы только «за». Она посвятила этому поиску всю жизнь. Она рисковала бы. Ради себя. Ради других.
Она права. Это логично. Это единственный возможный ход.
— Раз так, — говорю я, принимая решение. — Надо начинать действовать. Сегодня. Пока у нас есть хоть какое-то преимущество внезапности.
Мы идём на кухню. Ульяна сосредоточенно готовит простую овсяную кашу — любимую бабушкину. Потом достаёт крошечный флакончик с прозрачной, слегка мерцающей жидкостью — концентратом «Слёзы». Одна капля. Ещё одна. Аккуратно размешивает.
Бабушку мы усаживаем за стол. Она сегодня в хорошем настроении, болтает о «красивых дядях» и о том, что хочет теперь подстричь ещё и Ульяну. Она даже не смотрит на тарелку, когда Хоук ставит её перед ней.
Мы сидим напротив, втроём. Не дышим. Кажется, даже Терми замер где-то в углу, подавив свои протокольные предупреждения.
Бабушка берёт ложку. Подносит ко рту. Глотает.
Три выдоха звучат почти синхронно. Тихий, сдавленный звук облегчения.
Она не почувствовала. Не заметила. Первая ложка съедена, потом ещё одна и ещё.
Хоук ловит мой взгляд и чуть заметно кивает. И я понимаю, что ради этого хрупкого, безумного союза я готов на всё. Даже на то, чтобы признать, что ледяной, расчётливый Грэйв Грэг, против всех законов логики и выживания, влюбился.
Рассвет застаёт меня уже бодрствующим. Не то чтобы я не спал — сон пришёл, тяжёлый и глубокий, что удивительно само по себе. Обычно мой мозг, даже в отдыхе, продолжает проигрывать схемы, оценивать риски. Но этой ночью… этой ночью было просто тепло. Тепло Ульяны, прижавшейся ко мне спиной. Мы просто спали. Без страсти — просто восстанавливая силы перед тем, что может принести следующий день.
Я чувствую, как Ульяна шевелится первой. Её дыхание меняет ритм, тело напрягается ещё до того, как открываются глаза. Она не говорит ни слова, просто аккуратно высвобождается из наших объятий и скользит с кровати. Я приоткрываю один глаз, наблюдаю, как она натягивает халат. Её лицо в утренних сумерках бледное, сосредоточенное. Переживает за бабушку. Спешит проверить её после ночи.
Я тоже встаю. Я трогаю плечо Хоука — брат просыпается мгновенно, как и подобает солдату. Мы молча переглядываемся и следуем за ней. Мы должны быть рядом.
Терми встречает нас в коридоре. Его оптический сенсор мигает жёлтым, но тревоги в сигнале нет.
— Ночной мониторинг завершён! — шепчет он, стараясь не нарушать тишину. — Все жизненные показатели бабушки Маши в пределах нормы. Нарушений сна не зафиксировано. Эпизодов дезориентации — ноль. Поведение стабильно-спокойное. Очень необычно!
В его электронном голосе звучит почти человеческое недоумение.
Ульяна лишь кивает, её пальцы, сжимают пояс халата. Она подходит к двери, замирает на секунду и толкает её.
Мы входим следом, готовые ко всему. К тишине. К беспамятству.
Картина, которая предстаёт перед нами, заставляет замереть на пороге, будто вкопанным.
Бабушка сидит на кровати, уже одетая в своё яркое платье. Но это не её обычный, рассеянный вид. Она сидит прямо, её поза удивительно собрана. А главное — её глаза. Они ясные. Не по-детски любопытные, которые не могут долго удерживать внимание на чём-то одном, а осознанные. И в них нет и тени вчерашнего тумана.
Ульяна стоит, не двигаясь, застывшая в двух шагах. Кажется, она боится сделать вдох, чтобы не разрушить этот хрупкий мираж.
И тогда бабушка улыбается. Тёплой улыбкой. Она протягивает руки.
— Внученька моя, — её голос тихий, но без привычных скачков и детской игривости. — Иди ко мне.
Ульяна делает шаг, потом ещё один, будто на автомате. Бабушка обнимает её, прижимает к себе и нежно гладит по волосам. И это не рассеянный жест. Это ласка. Осознанная. Полная любви.
— Какая же ты у меня умничка, — шепчет бабушка. — Я в тебе ни секунды не сомневалась. Знала, что у моей девочки всё получится.
Ульяна застывает в её объятиях, её плечи начинают тихо трястись. Она плачет негромко. Это беззвучные рыдания облегчения.
Я перевожу взгляд на Хоука. Брат стоит, скрестив руки, его челюсть напряжена. Он смотрит на бабушку, и в его глазах, всегда
