— немногим лучше, чем утонуть в супе.
В голосе — уверенность с легкой дерзинкой, с едва уловимой насмешкой. Над собой смеется? Над ним, профессором? Или над дурацкой ситуацией, в которой они оба оказались?
Грейнджер выбежала из-за тыквы на цыпочках, здоровой рукой стараясь натянуть футболку едва не до колен.
— Сэр, спасибо… что доставили и что покараулили.
— Невелика честь. Вы все свои нужды справили? Тогда пора обратно, пока ваши телохранители остатки замка не развалили в приступе бешенства.
Северус шагнул к девушке, намереваясь снова поднять ее на руки, но та потупилась смущенно и неожиданно:
— Да что вы, сэр, я сама могу… мне только по этим обезьяньим мостам трудно перебираться, а так…
Невероятно. Стоит босая, в чужой футболке и без штанов, а отвергает помощь с достоинством английской королевы, отказывающейся от новой шляпки.
— Ну, если вам охота топать через весь замок босиком и с голым задом — пожалуйста.
— Вы тоже босиком, а… ААААА!!!
Грейнджер оказалась у Снейпа на руках быстрее, чем он успел моргнуть.
— К-крыса там…
Беда с этими Героинями…
Он уже открыл было рот, чтобы сказать, что в Хогвартсе отродясь не было ни крыс, ни какой-либо иной паразитирующей живности (Петтигрю не в счет), когда над головой пугающе знакомо хрустнуло. Единственное, что Северус успел, — подумать: «Что?! Опять?!»
А в следующий миг на их головы обрушилась настоящая лавина… из тыкв.
Хорошо хоть, тыквы были спелые. И мягкие.
— Мисс! Тьфу… Грейнджер! Тьфу… — переспелая тыква оказалась чрезвычайно вязкой, и Северус отплевывался от нее со всем усердием, на которое был способен. — Ваши фобии скоро превратят замок в грудьфу… тьфу, груду развалин! Стоит вам завопить, вокруг вас все падает! Правильно оставили в покое Саундчейзера, может, хоть он вас заткнет…
Они лежали на полу среди лопнувших при падении тыкв, обломков стеблей, мятых листьев, в луже сока. Грейнджер смотрела снизу вверх широко распахнутыми и почти черными в полутьме глазищами. Она тоже была вся перемазана тыквенной мякотью, а ярко-оранжевая корка покоилась на ее голове наподобие ночного чепца.
— Может, вы еще чего-то хронически боитесь? Огласите весь список, пожалуйста…
— Я боюсь… — ее глаза стали еще шире, хотя казалось, это невозможно. — Если я сейчас вас поцелую, ничего хорошего из этого не получится… Очень боюсь.
— Правильно боитесь…
…Когда у мага впервые получается окклюментный щит, он впадает в состояние, которое легиллименты называют «шторкой»: ощущение вседозволенности и собственного всемогущества заставляет творить натуральные безумства, среди которых выйти из окна в святой уверенности, что умеешь летать — невинная забава. Бывало, что «шторка падала», и на человеке можно было смело ставить крест, потому что вытянуть его из штопора иллюзий не удавалось никому и никогда. Северус однажды в молодости тоже чувствовал «шторку».
Но что такое «упавшая шторка», он понял только сейчас.
Это когда на самом деле выходишь из окна и летишь вверх.
Это когда в коридоре, на холодном полу возле женского туалета, весь в тыкве, целуешь Гермиону Грейнджер, и понимаешь, что большим кайфом может быть только оргазм с ней же.
* * *
Северус всегда презирал тех, кто презирал тело.
Вернее, тех, кто говорил, что презирает тело и его потребности.
Целомудрие не есть невинность, и телесное целомудрие не означает невинности помыслов. Что толку соблюдать целибат или бичевать себя, мучить голодом и жаждой, если грязь лежит на самом дне души? Можно живьем содрать с себя кожу в попытках «очиститься», но кто вытрясет душевную мерзость и вонь?
Можно воздерживаться, можно терпеть, но сука-чувственность неизменно проглядывает во всем, что делает такой терпеливый. Так телесное целомудрие становится грязью и похотью души — разве нельзя не заметить, какие жестокие и похотливые глаза у монахов? Это сладострастие их сменило обличье и стало называться состраданием, и с вожделением взирают они на всякого, кто страдает и мучается.
Целомудрие не есть невинность.
Проповедники смерти, поводыри слепцов, верящих, что вся грязь человеческая сосредоточена в желаниях бренного тела, заставляют убивать свои чувства. Так и поступают те, кому недоступна невинность чувств. Если бы стали они невинны хотя бы как дети! Но истинная невинность принадлежит лишь зверям. Анимаги знают об этом больше… Оборотни знают об этом все.
Кто-то стыдится отсутствия чувств, кто-то страшится проявлять свои чувства.
Но позволить себе чувствовать — вот настоящая смелость и настоящая победа над своей грязью. Осознать: то, чего хочешь ты, другие не имеют права хотеть. Тело чисто по природе своей, и все болото и вся мерзость человеческая — лишь в человеческой душе.
Разрешить себе чувствовать — это непростительно много. Невозможно давать себе индульгенцию постепенно, только разом и на все.
Он целовал Грейнджер, и было чувство, будто он получил… нет, не отпущение всех грехов. Разрешение на любые грехи!
Он слышал это разрешение в негромком мурлыканьи, когда провел кончиками пальцев по изгибу ее скулы — на лице Грейнджер осталась липкая полоса тыквенного сока. Он почуял разрешение в игривом прикосновении ее языка — она, неуместно забавляясь, слизывала сок с его пальцев, слегка прикусывала, заставляя невольно порыкивать от удовольствия и нетерпения. Он видел разрешение в ее глазах — под полуопущенными веками, под легкой чернотой ресниц он ловил таинственное мерцание не то безумия, не то желания, а может, и того, и другого.
Грейнджер, как расшалившийся котенок, прихватила зубами его запястье, проследила языком голубоватую выпуклость вены, поцеловала в сгиб локтя. Потерлась щекой о плечо, коснулась носом подбородка…
— Колючий…
Где-то в горле, под кадыком, встрепенулось, задрожало, заклокотало, а под ребрами, наоборот, все сжалось в недоверчивом изумлении. Северус на миг задержал дыхание, а Грейнджер медленно-медленно запрокинула голову, открывая шею и невыразимо притягательную ямочку меж ключиц, приглашая, позволяя, настаивая… Северус послушно приник губами к этой ямочке, и был вознагражден томным вздохом, благодарным стоном, и мягкими ласками пробравшейся под рубашку узкой ладони, и легким поглаживанием округлой девчоночьей коленки по бедру… Грейнджер вся подалась навстречу ему, прильнула маленькой крепкой грудью, изогнулась в стремлении оказаться как можно ближе.
Северус подхватил ее под спину и притиснул к себе быстро, сильно и даже грубо — но тихий вскрик, раздавшийся в ответ, говорил об удовольствии, не о
