И самое верное, что их опасения не были беспочвенны.
В то время я во всю бунтовала против брака. Узнав об обмане Шаталова, не воспринимала его иначе, как предателя. Просила дать мне развод. Отпустить.
Уговаривала родителей помочь, хотя те считали мои мольбы блажью. И если бы тогда я встретила Ивана, узнала, что он меня не бросал... я бы пошла за ним безоглядно. Неважно куда, неважно насколько. Главное, с ним.
С ним бы я согласилась на всё.
Запросто.
Жаль, мои родители постарались это предотвратить. И в итоге у них получилось.
— Тебя обманули, Ваня, — усмешка на губах выходит горькой. — У нас с Ярославом не может быть общих детей. Мы с ним несовместимы. Хотя по отдельности —совершенно здоровы.
Озвучиваю то, что сказали не меньше десятка врачей, к которым меня то и дело направляли и наши родители, и сам Ярик.
— Вот как? Что ж, не могу сказать, что мне жаль, — искренне признается мужчина и наверное, сильно удивляется, пусть и старается это скрыть, когда я ему поддакиваю.
— Полностью с тобой согласна. Я тоже рада, что Шаталов никогда не сможет привязать меня к себе ребенком. Такой ошейник я бы снять не могла. А так... когда-нибудь я сумею освободиться.
Ответить что-то Тихомиров не успевает. Очень удачно появляется официант:
Пока персонал раскладывает приборы, расставляет тарелки и желает приятного аппетита, образуется пауза, за время которой я стараюсь переварить услышанное.
А когда нас оставляют одних, самым наглым образом меняю тему. Решаю отвлечься от тяжелых дум и насладиться приятной компанией и вкусной едой.
— Ты мастерски угадал с выбором, — одариваю своего спутника улыбкой, указывая вилкой на стейк из семги, запеченный до золотистой корочки. — Обожаю рыбу. И овощи-гриль. И рулетики из баклажанов. И чизкейк.
— Тебе остается похвалить лишь брусничный морс и кофе, и ты назовешь все блюда, что стоят перед тобой на столе, — подкалывает Иван, принимая правила игры.
Но я вижу, что ему приходятся по душе мои слова.
Некоторое время мы отдаем должное еде и, не сговариваясь, переключаемся на легкие темы, которые никоим образом не могут испортить аппетит. Говорим о погоде, о природе, о жизни в Германии, о том, как складываются отношения в многонациональном коллективе.
— Вань, так кто из вас с Рихтером все-таки главный? Ты или он? — набираюсь храбрости и закидываю удочку, когда мы, отодвинув пустые тарелки, переходим к дегустации кофе. Я с чизкейком, а он с яблочным штруделем.
— Хм... - Тихомиров некоторое время молчит, лишь загадочно сверкает искорками в слегка прищуренных глазах. Потом усмехается. — Заметила, значит. И сопоставила.
Дожидается согласного кивка и продолжает.
— Скажем так, Карл — главный, когда это нужно для дела. Сейчас именно такой случай. А моя оговорка в нашем разговоре в день встречи... не хотел, чтобы у тебя было недопонимание в отношении Олеси. И да, я надеюсь, что ты оценишь мою искренность и сохранишь полученную информацию в секрете.
— В секрете... - повторяю вслед за ним.
Мы смотрим друг другу в глаза, и никто не спешит прервать контакт. Но при этом мой мозг не перестает анализировать ситуацию и подкидывать идеи: зачем оно Ивану надо?
— Что ты задумал, Ваня? — нарушаю тишину первой.
Неосознанно подаюсь вперед и накрываю его сжатую в кулак руку своей Беспокойство настигает, как неожиданно обрушившаяся на берег огромная волна.
— Ты понимаешь, что Шаталов — очень опасный человек? — шепчу, надеясь его вразумить. — Безумно опасный, Вань. Не надо. Не связывайся с ним. Не рискуй.
Я давно перестала бояться за себя. Потому что поняла одну простую вещь: если бы Лев Семенович хотел меня уничтожить, давно это сделал. Сил, средств и возможностей у него хватило бы с лихвой.
Да что там? Я бы тупо не пережила аварию.
А раз пока жива и дееспособна, значит нужна ему именно такой: живой и дееспособной. Владелицей крупной доли акций «Эталон-М», собственноручно подписывающей документы.
И вывод тут логичный — с завещанием отца, которое Шаталов очень ловко куда-то запрятал за время, пока я лежала в больнице, не все так просто. В нем явно прописаны какие-то особые условия, на которые даже Левушка-ирод-Семенович не в силах повлиять.
И именно они позволяют мне жить.
Мне позволяют.
А что будет с Тихомировым, если какие-то его махинации Шаталову-старшему придутся не по душе? Сказать сложно. Представить страшно. Бездушный гад способен на все. В этом у меня нет сомнений.
— Вань, пожалуйста, не надо. Брось эту опасную идею, — отовариваю, сама не понимая от чего.
Но почему-то чувствую, что в любом случае будет опасно.
— Даша... Даша, тише, не волнуйся, — теперь уже Тихомиров перехватывает мою ладонь и гладит в попытке успокоить. — Все будет в порядке. Я со всем справлюсь.
— С чем - всем? — цепляюсь к словам
Получаю в ответ тишину и хмурюсь, вглядываясь в его непроницаемое лицо.
— Он - монстр, Вань, понимаешь? Я даже думаю, что это он.
Захлопываю рот, зажмуриваюсь и трясу головой. Нет, это уже слишком. Да и нет у меня никаких доказательств.
— Ты думаешь, он виноват в аварии, в которую ты попала вместе с родителями? —озвучивает мужчина то, что я не смогла озвучить, но давно ношу внутри себя.
— Что? Откуда? Ты что-то знаешь? — забывая про кофе, пирожное и то, что в кафе есть посторонние, подаюсь вперед и полностью сосредотачиваюсь на своем собеседнике.
— Наверняка не знаю, Даш, но выясню этот вопрос обязательно, — говорит он серьезно, не оставляя во мне ни капли сомнений, что таки будет.
— Выяснишь_. то есть, ты хочешь мне помочь?
— Да.
— Но почему? — внутри от эмоций все переворачивается.
Уже очень давно никто для меня не делал ничего хорошего.
— Потому что мы с тобой связаны, — произносит он уверенно, — связаны намного больше, чем ты можешь себе представить. Только не спрашивай подробностей.
Сейчас я их тебе озвучить не смогу. Ради твоей же безопасности.
Связаны? Каким образом?
Ничего не понимаю.
А Иван все продолжает.
— Даша, я даю слово, что помогу тебе всем, чем могу. Но для этого ты должна мне помочь. Довериться. Вот так, вслепую. Без ответных откровений, пока все не закончится. Или пока я не буду уверен, что эта информация не причинит тебе вреда. Подумай, готова ли к такому шагу? Я не буду тебя торопить.
Чувствую себя рыбой после взрыва. Оглушенной и дезориентированной.
Бестолково открывающей и закрывающей рот. Но голова уже принимается анализировать.
Иван просит раскрыть душу в обмен на тишину.
А что я? Пойду навстречу человеку, которому несмотря на годы разлуки сердце по-прежнему верит. Пусть наивно. Пусть глупо. Но верит.
Я верю.
Да, пойду.
И потом... разве я что-то потеряю, рассказав?
Вряд ли.
Даже если он не сможет помочь, он уже сделает для меня много, просто выслушав.
Ведь все эти годы рядом не было никого, с кем я могла бы поделиться пережитым.
Наболевшим. Волнующим. Кто пусть молча, но просто выслушал бы меня, позволив облечь боль в слова и тем самым облегчить душу.
— Я подумала, Ваня. И согласна на твои условия. Расскажу, все что спросишь, и не стану требовать ответных откровений, пока ты сам не захочешь мне их дать, —озвучиваю все, к чему прихожу. Делаю глубокий вдох, медленный выдох облизываю пересохшие губы и заканчиваю тем, что считаю основополагающим. — Я тебе верю.
22.
ДАРЬЯ
— Как ты смотришь на то, чтобы прогуляться? — интересуется Тихомиров, единолично расплачиваясь в кафе по счету.
Мне хватает одного его взгляда, чтобы на полуслове оборвать инициативу поделить расходы пополам.
Нет, так нет. Качать права из-за этого точно не стану.
В число ярых феминисток я не вхожу. И то, что мой обед оплатит мужчина, не сделает солнечный день вдруг ненастным, а меня ущербной слабачкой в собственных глазах.
