заживёт.
— Травы, значит, — сказал я спокойно, хотя внутри поднималась волна откровенной злости, не на неё, а скорее на ситуацию, на то, что я позволил себе пусть и немного привязаться к человеку, который врал мне с самого начала, или, что хуже, говорил правду настолько выборочно, что это было хуже любой лжи. Нет я и раньше знал, что всё не просто, я же не дурак, и старался держаться достаточно нейтрально, не смотря на чувства и гормоны молодого организма, но делать это было невероятно тяжело. Иногда даже слишком.
Чёртовая биохимия молодости, бьющая в голову так, что любые мысли мигом отключаются. И тут даже не спасает весь мой опыт прошлой жизни.
— Травы тоже, — ответила Аньсян буднично, как будто мы обсуждали погоду, а не рану от клинка на её руке. — Я как раз привезла всё, что обещала, включая редкий корень горного женьшеня, который растёт только на северных склонах, и за который я заплатила столько, что тебе лучше не знать.
— Кто тебя порезал?
— Неважно.
— Важно, потому что, если этот человек знает, где ты живёшь, он может прийти сюда, и я окажусь посреди чужой драки, в которой ничего не понимаю.
— И тебе придётся выбирать?
— Нет, я уже выбрал, но хотел бы знать кто и почему.
— Никто сюда не придёт, — сказала она после паузы. — Того, кто это сделал, больше нет. Я не оставляла следов.
Я не стал спрашивать, что значит больше нет, и так было понятно. От этого понимания мне стало не легче, а тяжелее, одно дело знать, что женщина, с которой ты спишь, торгует на теневом рынке, и учувствует вы делах как посредник. Совсем другое, знать, что она способна убивать, и учувствовать в боях ради собственных малопонятных мне целей. Только сейчас я понял, что даже не знаю уровень ее силы, Аньсян умеет это хорошо скрывать.
— Ты была на первом ярусе, — произнёс я, и это не было вопросом.
— Нет, — она покачала головой. — Между первым и вторым, если быть точной.
— Восстание.
— Восстание, — подтвердила она. — Рудники первого яруса, должники сект, кабальные контракты. Люди, которых загнали в угол и которым нечего терять, потому что всё, что можно было потерять, у них уже отняли, и единственное, что у них осталось, это злость и отчаяние, которые, если их правильно направить, могут стать оружием посильнее любого рунного клинка.
— Направить, — повторил я, и слово повисло в воздухе, между нами, тяжёлое и неуклюжее. — Ты их направила? На смерть, да?
Она молчала, и это молчание было красноречивее любых слов. Если бы она не была причастна, она бы просто сказала нет и перевела разговор на другую тему, как делала каждый раз, когда я подбирался слишком близко к тому, что она хотела скрыть. Но сейчас она не отрицала, только сидела, прижимая раненую руку к груди, и смотрела на меня с выражением, которое я видел у неё впервые. Устало и решительно одновременно. Зато теперь я окончательно перестал понимать, зачем я ей был нужен именно сейчас.
— Тун Мин, — начала она, и то, что она использовала моё новое имя, а не настоящее. — Ты выбрал свой путь, быть одиночкой. Ты вступил в Гильдию, и хочешь заниматься мирными делами, делая что-т в обход правил и законов, но не сильно переступая этот же самый закон. И я приняла это.
Я заметил её оговорку. Значит она уже в курсе, несмотря на то, что я ей ничего не рассказывал о вступлении в гильдию. Следит за мной? Ещё один штришок к её характеру.
— Но?
— Но я одна из сторон, — она произнесла без попытки оправдаться, как констатацию факта. — Я была одной из сторон задолго до того, как мы встретились, буду ею после. И если тебя это не устраивает, я пойму. И мы останемся деловыми партнёрами, не больше.
— Нет, ты не понимаешь. — ответил я резко. — Я здесь чужак, который хочет жить и иметь возможность расти как практик, постоянно, без попадания в должники и вечных рейдов на Этажи. Я уже воевал, и буду откровенным, мне этого хватило за глаза, столько моих друзей погибло, что пальцев на руках не хватит их пересчитать. А я помню каждое имя и каждое лицо. И больше не хочу воевать. Не хочу делать оружие, которое убивает. Поэтому у меня только один вопрос, если выйдут на тебя, насколько сильно это затронет меня?
— Ты сказал, что выбрал сторону…
— Если здесь — я указал на ее комнату, — И сейчас на тебя нападут, я буду защищать тебя как самого себя. И только. Резать охрану и помогать восставшим я не буду, пусть они меня трижды проклянут. Но я понимаю, как всё здесь работает, и хочу разобраться, понимаешь ли ты?
— То есть ты считаешь это нормально? Что твоих братьев и сестер практиков, секты города используют как рабов, выкачивая из них этер? Не давая возможности отдать долги и загоняя в беспросветную тьму, выход из которой один — смерть.
Девушка говорило резко, и слишком эмоционально. Среди этих практиков нет моих братьев и сестёр и никогда не будет. Зато я почувствовал, как затуманивается мозг. Аньсян снова что-то использует? Духи с феромонами? Особая техника практиков?
— Я может быть и молод, но не дурак. — отрезал я, вставая и отходя на пару шагов. — За восстанием стоит одна из сект, способная обеспечить их оружием и даже дать время немного повоевать. Пока монахи пятого яруса не спустились и не раздавили всё восстание как тараканов. Нет никакого другого смысла помогать восставшим, кроме желания ослабить одних и дать силу другим, и восставшие здесь всего лишь жертва. Веру в справедливость в мире практиков, лучше засунуть глубоко в задницу, тому кто о ней рассказывает и жить, не веря ни одному их слову.
— Ты не прав, и впредь прошу не спрашивай меня о моих делах. Ладно? — видимо понимая, что я не теряю контроль, девушка расслабилась и чары тут же развеялись.
— Ладно, — выдохнул я. — Не буду спрашивать. Но если то, что ты делаешь, приведёт опасность к моему порогу, к моей лавке, ты мне скажешь заранее, чтобы я ушел, гибнуть за чужие идеи я не готов.
— Какая лавка? — спросила она, и впервые за весь вечер в её голосе прозвучало обычное, человеческое любопытство, без подтекста и без расчёта.
— Я открыл мастерскую, — сказал я, и, несмотря на всю тяжесть разговора, почувствовал укол гордости, дурацкой и мальчишеской, которая лезла наружу помимо воли. — На Яшмовом переулке, третий ярус. Рунная мастерская Тун Мина.
