хочется научиться просто пресекать такие разговоры. Сказать что-нибудь короткое,
вежливое, но окончательное. Что-нибудь вроде: «Спасибо, но мы разберемся сами».
И уйти.
Но вместо этого я стою и киваю.
Киваю.
Снова киваю.
— …попробуй натирать ступни теплым оливковым маслом, — продолжает миссис Линк,
уверенно покачивая головой. — Это помогает детям быстрее начать ходить. Мой племянник пошел
в семь месяцев.
— Правда? — вежливо говорю я.
Внутри меня тихий голос устало шепчет: Лола, он почти годовалый ребенок, он
вообще-то еще имеет право просто… быть младенцем.
Но я все равно улыбаюсь, потому что так проще. Так всегда проще. Я делала так
всю жизнь.
Слушала. Кивала. Благодарила.
Даже когда советы превращались в завуалированные уколы.
Ты такая милая, Лола, но слишком мечтательная. Ты такая добрая, но тебе не хватает
серьезности. Ты хорошая девочка, просто иногда немного… в облаках.
Я даже научилась распознавать тон. Этот мягкий, почти ласковый голос, в котором
слова звучат как забота, но оставляют внутри маленькую занозу. И ты вроде бы не можешь
обидеться. Потому что формально тебя не оскорбили.
Тебе дали «совет».
Я всю беременность и первые месяцы жизни Лео слушала советы всего Флэйминга,
который, безусловно из добрых побуждений, пытался помочь мне, бедной одинокой женщине,
справляться с тяготами материнства.
Многие жители действительно оказали мне огромную поддержку, но есть и те, кто до
сих пор шепчется за спиной каждый раз, когда я захожу в кофейню. Или пытаюсь справиться с
коляской и тележкой в супермаркете. Или стараюсь не послать к чертовой матери каждого в
педиатрии при ежемесячном осмотре.
— …и еще попробуй не носить его так часто на руках, — добавляет миссис Линк. —
Дети быстро привыкают.
Я снова киваю. Хотя буквально вчера прочла три статьи о том, что младенцы не
могут избаловаться вниманием. Но объяснять это сейчас — значит ввязаться в спор.
А я…
Я ужасно боюсь споров. Боюсь повышенных голосов. Боюсь этих напряженных пауз,
когда люди смотрят друг на друга так, будто вот-вот начнется буря. Поэтому я всегда выбираю
мир. Даже если для этого приходится проглотить свои слова.
— Ну, я не буду вас задерживать, — наконец говорит миссис Линк, продолжая меня
задерживать и поправляя поводок своей гиперактивной собаки.
Я почти шумно вздыхаю с облегчением.
— Спасибо за советы, — говорю я.
Она улыбается.
— Ты хорошая мама, Лола. Просто немного неопытная, это нормально.
И вот опять. Фраза, которая звучит как комплимент, но почему-то каждый раз
оставляет ощущение, будто меня снисходительно похлопали по спине.
Миссис Линк уходит, а ее собака снова начинает лаять на машины.
Я медленно выдыхаю и толкаю коляску дальше по тротуару. Весенний ветер шевелит
ветки деревьев с распустившимися почками, и где-то над крышами кричат птицы. Флэйминг живет
своей спокойной, немного сонной жизнью. А я думаю о том, что, наверное, если когда-нибудь
захочу изменить что-то в этом городе… мне придется научиться говорить громче.
А не позволять остальным что-то кричать обо мне.
Когда я увидела две полоски на тесте, то уже знала, что так будет. Из-за
должности отца к нашей семье всегда было приковано внимание больше, чем к остальным жителям.
Факт того, что половина Флэйминга до сих пор задается вопросом, кто отец Лео, тоже не играет
на руку.
Не поймите меня неправильно, наш город по-своему прекрасен. Я люблю каждую улицу
и каждое «доброе утро» на Мейн-стрит, сказанное действительно от чистого сердца. Люблю
украшенные витрины к ярмарке, посвященной весне, и незамедлительную помощь случайного
горожанина, бросившегося спасать мою коляску при съезде с тротуара.
Но господи, какие все любопытные!
На самом деле, я и сама не прочь собрать все последние новости, словно прогулка
по центральной площади является своего рода прайм-таймом. Сложно отделаться от этой
привычки, когда знаешь, что чем быстрее узнаешь сплетню, тем правдоподобнее она окажется.
Я вдыхаю аромат влажного воздуха и, приближаясь к пожарной части, замечаю в
открытых воротах Лили и Джулию, наблюдающих за физподготовкой пожарных. Планировалось, что
мы прогуляемся по Мейн-стрит, но было бы преступлением пропустить шоу, работающее на благо
овуляции.
— Привет, — я обнимаю Лили и наклоняюсь, чтобы чмокнуть румяную щечку Джулии.
— Папа! — восторженно говорит она и указывает на сурового Марка, издевающегося
над Ноа, который халявит и «неправильно отжимается».
Из меня вырывается смешок, когда Джулия хмурится точно так же, как ее отец. Лили
качает головой и разглаживает маленькую складку на ее лбу.
— Мы вступили в этап подражания. Она повторяет абсолютно все.
— Ну… — вздыхаю я с легким смешком, расстегивая джинсовую куртку. — Скажи
спасибо, что она пока не повторяет слова Марка.
Лили смеется, и в ее смехе нет усталости, как в моем. Да, она тоже мама. И у нее
тоже бывают трудные времена, но… она выглядит иначе. Не знаю, в чем разница, но от нее
исходит это сияние, которого совсем не наблюдается у меня.
— Дай ей время, — говорит она. — Она уже вчера сказала что-то очень похожее на
«черт возьми».
— Не выдумывай, — добавляет Марк, проходя мимо и вытирая полотенцем шею.
Боже, на улице все еще достаточно прохладно, но вся команда обливается потом,
занимаясь с открытыми настежь воротами.
У этих мужчин ДНК викингов, не иначе.
Мы смотрим, как пожарные продолжают тренировку. Кто-то отжимается, кто-то бегает
с утяжелением, кто-то ленится и получает за это громкий окрик.
И тут я замечаю Гарри, который, кажется, тренируется за всю команду. Он не
останавливается ни на секунду. Его движения спокойные, выверенные, без показной резкости. Он
переворачивает огромную шину, будто она весит не больше, чем перьевая подушка.
Я замираю, сама не замечая, как перестаю покачивать коляску. В этом нет ничего
вызывающего. Никакого позерства. Просто мужчина, делающий свою работу. Просто мужчина, у
которого напрягаются мышцы при каждом движении. Просто мужчина, чей пресс мне очень
нравится.
Подайте на меня в суд.
Когда он поворачивается спиной, то у меня перехватывает дыхание. Я видела это
раньше, когда он лежал в больнице. Замечала из-за воротника футболки или рубашки. Но до сих
пор это зрелище ужасает. Не отвращает, просто… заставляет почувствовать всю боль, которую он
пережил.
Вся спина Гарри выглядит так, будто его кожу облили раскаленным воском, который
застыл неровными волнами и грубыми рубцами. Светлые, почти перламутровые участки
пересекаются темными, стянутыми полосами, где кожа навсегда утратила прежнюю эластичность.
Там, где должны быть плавные линии мышц, теперь — следы огня.
Ожоги тянутся вдоль позвоночника, будто пламя прошло по нему медленно,
раздумывая, забирать ли жизнь целиком. Рубцы уходят под лопатку, где пересаженная кожа
кажется чуждой.
Смотря на него сейчас, я не могу
