резкое
«пошел ты», и исчез.
— Поэтому Марк решил отстранить его? — тихо спрашиваю я.
— Поэтому Марк его бережет, — так же тихо отвечает Лили. — Он допускает Гарри к
вызовам, только когда реально не хватает людей. Когда нет другого выхода. Или когда вызовы
не связаны с пожарами. И каждый раз потом злится — и на него, и на себя.
Я тяжело сглатываю, прекрасно осознавая, что это значит для Гарри.
— Полагаю, Гарри не слишком доволен этим, — рассуждаю я, хотя ответ очевиден.
— Он считает, что Марк его списывает. Что не верит в него и видит в нем слабое
звено.
Я молчу. Слова будто застревают где-то между грудью и горлом. Гарри может быть
временами безрассудным, но он ни в коем случае не слабый.
Лео вдруг тянет ручку к воротнику моего свитера, чтобы достать подвеску, с
которой постоянно играет, и это возвращает меня в реальность. Я целую его в висок, как делаю
всегда, когда мне становится слишком тесно внутри собственной головы.
— Вся его жизнь заключается в работе, — говорю я. — Марк не может забрать у него
это.
— Знаю, — кивает Лили. — Но, может, ему нужно найти что-то более важное, ради
чего стоит жить.
Я поднимаю на нее взгляд, прикладывая руку козырьком, чтобы защитить глаза от
солнца.
— В смысле?
Лили смотрит на меня долго и внимательно, будто не понимает, как я могу
осознавать чего-то очевидного, а потом мягко улыбается.
— Семья, Лола.
Глава 9. Гарри
Я чуть не швыряю что-нибудь в стену.
Приходится сдержаться только из уважения к этому доисторическому чайнику передо
мной.
По груди и спине стекает ручьем пот, и я опираюсь руками на столешницу кухни
пожарной части. Ярость, негодование и чувство собственной ничтожности застилают зрение, не
давая ухватиться хоть за что-то, чтобы заземлиться.
Мне нужно было посмотреть на нее. Мне просто нужно было продолжать смотреть на
нее, и я не послал бы своего капитана на глазах всей команды. Но я не мог вынести ее взгляда
после того, как она увидела мою спину.
Я ощущал ее внимание на каждом рубце, и это чуть не заставило меня содрать с
себя кожу. Мне удалось улыбнуться ей, но лишь на краткий миг. Потом я начал разговор с
Марком о сегодняшней смене и сорвался.
Черт, Марк не заслужил этого. И он определенно надерет мне задницу.
Я глубоко вдыхаю, а затем выдыхаю на семь счетов.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Мои руки дрожат, и пальцы немеют.
Шесть.
Я сжимаю и разжимаю кулаки, поводя плечами.
Семь.
Легкие пусты, но я все еще чувствую тяжесть в груди. Я все еще ощущаю себя
прижатым к земле и ни на что не способным. Беспомощным. Профнепригодным.
За моей спиной доносится грубый смех, подшучивания и басистые разговоры. Команда
поднимается на второй этаж: кто-то отправляется в душ, кто-то сразу же атакует холодильник.
Кто-то — мой приставучий лучший друг — как всегда спрашивает:
— Ты в порядке?
Я распахиваю глаза, хотя даже не осознавал, что закрыл их.
— Идеально.
— Ты…
— Я знаю, что облажался, не нужно читать мне лекцию, — оттолкнувшись от
столешницы, хочу обойти Томаса и его взгляд, который заставляет меня чувствовать себя
неудачником двадцать четыре часа в сутки.
Он рисковал своей жизнью ради тебя. Он дал команду, а ты ослушался. Он заботился о
твоей беспомощной голой заднице, пока ты был прикован к кровати. А ты все равно не можешь
взять себя в руки и не срываться на всех подряд из-за того, что не в силах справиться со
своей проклятой работой.
Томас упирается рукой мне в грудь, и на этот раз мне не удается оттолкнуть его.
— Ты не ребенок, чтобы я воспитывал тебя. Просто научись видеть плюсы.
Как мне научиться видеть плюсы там, где есть только гребаная черная полоса
минусов?
— Эшфорд, ко мне в кабинет.
Холодный приказ Марка, который мог заморозить Африку, звучит за моей спиной.
— Если бы ты дослушал его, то увидел бы плюсы, — похлопывает меня по плечу Томас
и уходит.
Я провожу рукой по волосам, выпиваю стакан воды залпом и, поправив футболку,
прикрывающую все то, что вызывает тошноту у любого нормального человека, следую в кабинет
капитана.
Проходя мимо нашей доски памяти, я замедляю шаг лишь на мгновение, ловя свое
счастливое лицо на фото. На нем я сижу рядом со своими девочками и выгляжу таким довольным,
будто получил Нобелевскую премию.
А я всего лишь спас двух щенков золотистых ретриверов, которые стали моими
детьми. Эти две девочки стали моей семьей. Они настолько верны, что не отказались от меня
даже тогда, когда их хозяин путешествовал где-то между раем и адом. Одну я назвал Меган, а
другую — Фокс, просто потому что моя мама всегда говорила, что красивые женщины носят
красивые имена.
Я подумал, что назвать собак именем Меган Фокс не так странно, как назвать их
Шарлоттой и Грейс. Потому что самая красивая женщина в моей жизни посчитала бы меня больным
на голову, если бы ее именем звали собак.
Я спускаюсь на первый этаж, вдыхая свежий воздух. Ворота все еще открыты, потому
что парни загоняют транспорт обратно и приступают к мойке. Солнце отражается от
ярко-красного бока Ягуара, одной из моих любимых машин, на которой я успешно завершил
столько вызовов, что сложно сосчитать.
Кроме одного.
Кроме одного гребаного элементарного пожара, где я решил спасти, сюрприз, козу.
Многие жители до сих пор считают, что это какая-то городская сплетня и шутка. Ведь кто
рискнет жизнью ради козы? О, ну такой идиот, как я. Пушинка, вышеупомянутая коза, может и
самое злое и вредное существо на ранчо «Дыхание», но она все еще живое существо. А я
спасатель.
Я стучусь в кабинет Марка и слышу:
— Входи.
Расправив плечи и почувствовав натяжение поврежденной кожи на спине, я делаю
глубокий вдох и прохожу. Марк изучает меня своими темными суровыми глазами, сидя за столом и
скрестив руки на груди.
— Садись.
— Я постою.
— Я сказал: посади свою упрямую задницу, — он хлопает по столу.
— Ладно, ладно, не нужно ломать стол, — ворчу я, хотя пора бы мне заткнуться.
Марк глубоко вдыхает, видимо цепляясь за последние крохи терпения, и резко
выдыхает.
— Мне не стоило посылать тебя, — говорю я первым, прежде чем Марк успевает
открыть рот. — Это было непрофессионально. И я понимаю, почему ты меня отстранил.
Он медленно приподнимает бровь, будто не ожидал, что я готов признать свои
ошибки.
— Ты закончил? — сухо уточняет он.
Я
